Герхард Гауптман.

Заложница Карла Великого



скачать книгу бесплатно

КАРЛ. Вот видишь! Этого я и хотел, мой Флакк. Не мало переловил зверей я разных, и луком и силками, как ты знаешь – но никогда такой не попадался мне. Вот почему о нем забочусь и дорожу им. Конечно, не зверь она, и потому моя задача не укротителя. Мой долг почти отцовский. Отцом благочестивым я о душе её пекусь. Мне радостно – я это не скрываю – на этот раз единою душою управлять, а не народом целым, как всегда, и так же, как я иногда пустыни в земли превращал цветущие, так семена добра хотел бы я посеять здесь и возрастить.

АЛЬКУИН. Ну, а она свое не сеет?

КАРЛ. Конечно, сеет. Борьба за душу опасней многим, чем бой с мечем в руках. Не дремлет враг добра, враг Господа, тот, кто пустыни сушит и посылает всепожирающее пламя даже в рай. Я это знаю, и все ж мне бой с ним радостен; хочу я одолеть врага. К тому же, сам виновен я…

АЛЬКУИН. Ты, государь, разбил и покорил саксонцев, гуннов, лангобардов, аваров и баварцев… Разбил норманнов, басков. Кто б ни противился тебе, тобой был побежден. Но всякая победа легка в сравненьи с той, которую теперь ты хочешь одержать державной волей.

КАРЛ. Не доверяешь моей силе?

АЛЬКУИН. Не подобает мне сомневаться. Но все же Карл останется самим собой, когда б он даже на этот раз разбит был.

КАРЛ (поднимается, с мрачным видом). Ты полагаешь, что из одной лохани я стану есть с собаками паршивыми?

АЛЬКУИН (испуганно). Срази меня небесный гром, когда такая мысль могла б мне б голову прийти?

КАРЛ. Ну, хорошо. Оставь!

(Карл ходит несколько раз по комнате взад и вперед, вспышка гнева улеглась, снова входит Рорико)

Что, Рорико?

РОРИКО. Тут канцлер Эркамбальд.

КАРЛ. Не спешно это. Может подождать старик безмозглый!

РОРИКО. Он следует за мной.

КАРЛ (Алькуину). Ну, так тебя я попрошу – так как прервали нашу трапезу – избавь себя от встречи с ворчуном.

(Он снимает кольцо с пальца и дает его Алькуину)

Позабавь пока свой ум. Вот тебе кольцо – игрушка, не более того. Распадается оно на семь колечек. Из семи составь опять одно. И вот что помни, когда ты засмеешься: то, из-за чего смеешься, такая же игрушка для меня, как эта. Такая же – не меньше, правда, но и не больше.

(Входит Эркамбадьд. Последние слова произнесены при нем. Алькуин кланяется Карлу и уходит в сад. Рорико тоже уходит. Карл медленно шагает взад и вперед по комнате, потом останавливается и смотрит вопросительно на Эркамбальда)

ЭРКАМБАЛЬД. Пришел я, повинуясь приказу твоему.

КАРЛ. Пришел ты… по чьему приказу?.. почему пришел?

ЭРКАМБАЛЬД (очень бледный). Я говорю, что призван я тобой.

КАРЛ. Ах, да. Что с тем саксовцем-Беннитом – так, кажется, зовут его? Вернули, наконец, ему несправедливо отнятые земли?

ЭРКАМБАЛЬД (мрачно). Нет!

КАРЛ. Почему?

ЭРКАМБАЛЬД. Вторичное дознанье подтвердило его и Ассига вину. Вот протокол дознанья – а вот решение суда. Печати только не достает.

КАРЛ.

Покажи!

(Берет бумагу и разрывает ее)

Вот так! Вы вздумали наперекор мне поступать?

ЭРКАМБАЛЬД. Что, ж ты приказываешь?

КАРЛ. Ничего.

ЭРКАМБАЛЬД. Прости. Вот это и печалит всех верных подданных твоих.

КАРЛ. Печалит вас, что не даю я приказаний? А сами делать вы не можете, что должно. Творите правое без приказаний. Ужель я должен неустанно, пока язык не онемеет, приказы отдавать? Попробуйте, раскрыв широко рты ленивые, кричать без передышки: вот это сделать так, вот это этак! И вот еще! И это! Покричите так не жизнь целую, а только год – тогда поймете, что мог устать и я. Что ж приказать я должен? Говори!

ЭРКАМБАЛЬД. бесчисленные письма ждут ответа.

КАРЛ. От кого? Сначала скажи о самых важных. Назови мне имена.

ЭРКАМБАЛЬД. Вот письмо от сына твоего держанного, Людовика, из Аквитании, вот от Петра из Пизы. Вот от Штурма, аббата фульдского письмо, вот письма епископов, из Кельна, Майнца, Реймса, из Страсбурга. От Гильдигерна из Базеля. Из Безансона от Рихвина и множество других. Из Рима также письма важные пришли.

КАРЛ. Почему наплыв такой вдруг писем?

ЭРКАМБАЛЬД. Прочти и сам поймешь.

КАРЛ. Передай что пишут.

ЭРКАМБАЛЬД. Остановилась жизнь в государстве, и застой в делах важнейших к последствиям привел тяжелым, государь. К тому же странный, очень странный слух распространился по всей стране, проникнув и к врагам, к Альфонсу галицийскому и к нашему союзнику в Астурию. Он хотя ему не верит, но в письме своем упоминает о том, что слышал.

КАРЛ. Ну, так оставь. Что дальше?

ЭРКАМБАЛЬД. Вот это, государь, письмо случайно в руки мне попало. Оно от сына твоего, Пиппина, и вызвано тем слухом темным. Об этом сын твой пишет герцогу Гельмеру, которого ты милостями осыпал.

КАРЛ. Покажи!

ЭРКАМБАЛЬД. Раскрывает письмо коварный заговор и, к сожаленью, видно, что принц не отстранился от него – хотя и странно это.

КАРЛ (прочтя письмо). Сын потаскушки! Шут презренный! Безмозглый негодяй! Ты пишешь о грязной твари, которая забрала в руки хромого, расслабленного короля, и за нос его водит. И это говоришь ты, Пиппин, которого я прижил от служанки, ко мне в палатку прибежавшей, которого, когда родился он, из яслей я вынул как Спасителя, а не втоптал, как нужно было, в грязь. и вот теперь горбатый хочет хромого на земь повалить! Из-за такого вздора напрасно ты трудился приезжать. (После короткого молчания, спокойно) Пусть где угодно сор подметают эти господа – усердствуя, пока метлы не обломают… где угодно, но не здесь, не у моих дверей! Не то я сам метлою замахнусь на них, а сила у меня такая же, как прежде. Герзуинда благородной крови, и я решил ей дать супруга. Быть может, выберу я молодого Фридугиса, назначив его ландграфом куда-нибудь в Саксонию. Он юноша способный.

ЭРКАМБАЛЬД (невольно вскрикнув). Помилуй Бог! Не делай этого!

КАРЛ. Чего?

ЭРКАМБАЛЬД. На Герзуинде не предлагай ему жениться.

КАРЛ. Почему?

ЭРКАМБАЛЬД. Да потому, что он убьет себя, когда узнает о том, что ты задумал.

КАРЛ. Убьет себя?

ЭРКАМБАЛЬД. Да, государь.

КАРЛ. От милостей моих он в бегство обратится? И предпочтет он душу дьяволу предать?

ЭРКАМБАЛЬД. Да, государь.

КАРЛ. Ответ короткий дополняешь ты видом хмурым. Ужель нет ни одной графини, иль маркграфини, которая в слепом угаре юности не совершила б ничего столь грешного и даже худшего, чем Герзуинда? К тому ж теперь, наветам пищи не давая, живет уединенно и целомудренно она.

ЭРКАМБАЛЬД. «Уединенно, целомудренно»! Нет, не могу молчать! Но как начать? Маркграфиня, хотя бы наиболее из всех в дни юности грешившая – такие случаи бывали, – нет в этом столь неслыханного, как то, в чем согрешила Герзуинда – и страшен долг мой в этот час! Я часто был судьей, но не был ни разу палачем. Мне страшно. Я от ужаса дрожу.

КАРЛ. Но силен я – и не дрожу. Скорей! Есть у тебя, что нужно придушить? – схвати сейчас за горло!

ЭРКАМБАЛЬД (плача, почти крича). Прикажи молчать мне, король Карл!

КАРЛ. Теперь, когда я жду ответа, ты слов связать не можешь!

ЭРКАМБАЛЬД. Да истребит Господь всех, кто тебя обманет!

КАРЛ. Нет, милосерден Бог и этого не сделает. Он с Ноем заключил союз и обещал, чтоб не было вторичного потопа.

ЭРКАМБАЛЬД. Потоп уж близок… близок! Дрожат колени, государь… Вели молчать.

КАРЛ. То, от чего дрожит мой канцлер, меня не свалит с ног!

ЭРКАМБАЛЬД. Горе! Позор! Разврат и преступленье!

КАРЛ. Конечно, есть все это и всегда бывало.

ЭРКАМБАЛЬД. Но никогда так близко от твоего престола.

КАРЛ. Ясно говори!

ЭРКАМБАЛЬД. Никогда так пурпур королевский не пятнало…

КАРЛ. Еще яснее говори!

ЭРКАМБАЛЬД. Никто, от женщины рожденный, тебя позором таким не окружал.

КАРЛ. Как кто?

ЭРКАМБАЛЬД. Как Герзуинда, заложница саксонская.

КАРЛ. Докажи!

ЭРКАМБАЛЬД. Не рад доказывать я, верь мне. Господь свидетель…

КАРЛ. Как, только Он?

ЭРКАМБАЛЬД. Вот что произошло вчерашней ночью… вот что случилось в грязном кабаке, там, у реки… Я, Эркамбальд, твой канцлер, тайком туда пробрался, в одежде грубой, в виду того, что слухи разлились потопом и к мятежу народ наш возбуждали. Надеялся я ничего не видеть – и слишком много увидал. Трусливой и беззубой была молва. Герзуинда… Она стояла там, стояла нагая предо мной… Лишь волосы потоком огненным струились с плеч и покрывали ее густым плащом. Лился поток и расступался; тихо напевая, она приплясывала в такт, и тело обнаженное то открывалось взорам, то исчезало под волнами волос. Вокруг сидели за стаканами простые рыбаки, мастеровые из Санкт-Марии, каменьщики, рабочие, которые сюда везли тот памятник Теодориха из Равенны, который ты все не желаешь осмотреть. Все они неистово ревели и громко называли ее любовницею короля. Она же подымала в пляске по очереди каждое колено нежное. И вдруг, призывом порожденный бледных уст её поднялся дикий, бесовский вихрь – и я с трудом противиться потоку страсти мог. Передохнуть дозволь!

КАРЛ. Дыши!

ЭРКАМБАЛЬД. Да. Правда то, что я сказал. Ты – король Карл. Тот, кто пред тобою – Эркамбальд. Я не безумен. Я правду говорю. Вот что случилось: дай припомнить. Словом: вдруг, среди нас царь преисподней очутился. Закружилась голова и у меня. Ее, вакханку бешеную, стащили со стола; схватил ее один, потом другой, потом все вместе бросились… Раздался дикий топот, дыхание прерывистое. Проклятья сотрясали воздух. Герзуинду вдруг на пол повалили, и пряди рыжия волос вокруг мужицких обвертелись кулаков. Они ее толкали… Потушен был огонь, и я не видел, что с нею делали они, пока она не очутилась, наконец, в углу безжизненная, с неузнаваемым лицом.

КАРЛ. Ты утверждаешь не шутя, что все это случилось… с кем? не с пленницею ведь, которая живет здесь, в моем доме?

ЭРКАМБАЛЬД. Да, случилось это с той, что в доме у тебя живет.

КАРЛ. А ты… смотрел на все и не вмешался?

ЭРКАМБАЛЬД. Я был оглушен… Я не вмешался – да и не мог я сделать ничего. Когда могила вдруг разверзлась – я среди тьмы и тишины был как в могиле; когда очнулся я – она лежала и казалась холодным неподвижным трупом.

КАРЛ. Ну, а теперь она жива, спокойно дышит, не мертва и, значит, в рассказе не достает твоем чего-то. Довольно вздор болтать! Говори мне лучше о делах! О корабельных мастерах, в которых я нуждаюсь, обо всем, за что ты хлеб и плату получаешь и носишь канцлерское платье, а не о том, о чем болтают кумушки в палатинате. Эй, Рорико! Ты ж уходи. Рорико! (Рорико появляется. Эркамбальд отходит) Эй, стража! Где вы, негодяи? Нет, что ли, стражи у меня. Собаки! Спите, что ли? Одно и знаете, что спать иль объедаться. Собаки негодные! Есть стража у меня иль нет? Иль спите вы, на страже стоя? Конечно, лжет он. Привести сюда саксонскую заложницу!

РОРИКО. Она заснула, государь!

КАРЛ. Заснула?

РОРИКО. Так говорит служанка. Она хотела сама нарезать виноград в саду; но едва лишь за работу принялась, как тотчас же заснула.

КАРЛЬ. Заснула в винограднике? И что же? Там осталась спать?

РОРИКО. Нет. В опочивальню ее перенесли, и спит она в постели.

КАРЛ. Так вытащить ее из-под перин и привести сюда! (Рорико уходит. Карл, оставшись один, говорит, почти обезумев) Камни! Щит подать! Затмился воздух! Мрак вокруг! На голову мне камни градом сыплются! Ах, негодяи! Сколько ж рук у вас? Попал и этот камень! И этот! Забросать меня каменьями хотите? (Он держится, чтобы не упасть. Входит Гернуинда, испуганная, но сохраняя самообладание. Она умно и зорко глядит на короля, который, с железным упорством держась на ногах, смотрит Гернуинде в глаза. Наконец с его уст срывается) Он лжет!

ГЕРЗУИВДА. Конечно. Кто на меня клевещет – лжет.

КАРЛ. Распутница! Ты говоришь? Кто говорить тебе велел и этими словами и звуком голоса себя же выдать беспощадно?

ГЕРЗУИНДА. Я выдала себя?

КАРЛ (к Рорико). Входную залу запри на ключ! (Рорико удаляется, чтобы исполнить приказание) Ну, а теперь оправдывайся.

ГЕРЗУИНДА. В чем? Я разве худшее что либо совершила, чем то, в чем часто сознавалась?

КАРЛ. Да, говорят. И если ты не сможешь от гнусных всех очиститься наветов, не сможешь себя омыть от грязи, с собою вместе и меня очистив – то я сам сотру тебя с лица земли, как мерзкое пятно!

ГЕРЗУИНДА (легкомысленно и капризно). Зачем? Я исповедоваться не люблю.

КАРЛ. Стража!

ГЕРЗУИНДА (с отчаяньем озирается, как травленный зверь, ища помощи. Она не видит возможности спастись, и ею овладевает смертельный ужас. Она бросается к Карлу и горячо целует ему руки, плечо и платье). Оставь мне жизнь, король Карл! Сжалься! Я жить хочу!

КАРЛ (отталкивая ее). Тварь презренная!

ГЕРНУИНДА (с мольбой). Оставь мне жизнь! Оставь мне жизнь! В цепи закуй меня железные. Пускай никто отныне – кроме тебя – меня не видит! Никто как ты отныне меня пусть не коснется. Никто как ты, отец прекрасный, наложишь цепи на меня! И только ты их снимешь, мощный херувим! Никто как ты! Никто как ты! Ты мой бог!

КАРЛ. Нет, все это сделает другой, не я…

ГЕРНУИНДА. Кто?

КАРЛ. Другой – вот все. Но прежде чем его я позову – а он всегда готов… зови его отцом и херувимом, и богом – как захочешь. Он все это более чем я. Но прежде чем позову его, – того, который оковы разбивает, а также новые кует, сознайся, в чем ты провинилась.

ГЕРЗУИНДА. Ты отдашь приказ меня убить?

КАРЛ (твердо). Да.

ГЕРЗУИНДА (другим тоном. Дерзко). За что, скажи, я умереть должна?

КАРЛ. Теперь ты, наконец, решилась отрицать? Теперь? Нет, слишком поздно! Сначала отрицать, потом признаться – так бывает. Но нельзя с признанья начинать, распутница, и отрицать потом! Как сторожей ты обманула?

ГЕРЗУИНДА. Кто говорит, что сторожей я обманула?

КАРЛ. Я.

ГЕРЗУИНДА. Зачем мне было сторожей обманывать? Слуг позови. Пускай придут. Спроси их.

КАРЛ. Так ты негодною своей монетой подкупила их, презренная?

ГЕРЗУИНДА (в бешенстве). Зачем презренную к себе ты взял? Зачем меня, презренную, ты не оставил там, где я лежала, а поднял? Я не просила. Не жаловалась я и не кричала. Тебя я не звала… Не падала к твоим ногам и не молила меня поднять из праха. А ты схватил меня и от себя не отпускал. Зачем, когда меня ты ни во что считаешь и надо мной смеешься? когда меня ты не желаешь никогда? Я не хочу сносить насмешек. Мне нестерпим твой взор, всегда с укором, с обвиненьем глядящий на меня – и с ужасом, едва прикрытым. Не хочу твоей я клетки, твоей темницы! Не хочу быть в ней отрезанной от жизни, от бога – от моей святыни, от страсти жгучей. Я пламенеть должна, иль я остыну навеки!

КАРЛ (угрюмо). А у меня ты коченеешь… и теперь умрешь. Нетерпелива ты!

ГЕРЗУИНДА. Да, кто медлит и лишь словами мне отвечает, тот меня не любит. Кто медлит – тот жаждою меня томит. А тот, кто голодом меня терзает, тот муку тягчайшую готовит мне: одинокой и нелюбимой делает меня, чужой и страхом одержимой! Меня кошмаром давит боязнь, что меня покинут. Кто медлит меня к груди прижать – тот подпускает все отнимающую смерть ко мне!

КАРЛ (смотрит несколько времени молча, на тяжело дышащую Герзуинду, потом медленно говорит:) Ты убедила и гнев рассеяла мой, Герзуинда! Довольно той смерти, которой умерла ты в доме Карла. Второй не нужно мне, чтобы с тобой покончить. Без зова смерть придет, как ты сама сказала – когда захочет. Ну, а теперь иди! (Герзуинда не двигается с места) Тебя вернут в твою отчизну, к богу твоему – к чудовищам, что за богов ты почитаешь. Валяйся там в грязи – и обо мне забудь навеки! (Он отвернулся от неё, она по-прежнему стоит неподвижно) Ты все еще стоишь? Так хлыст…

ГЕРЗУИНДА. Ударь меня!

КАРЛ. Я не палач. (Кричит в сад) Флакк, иди сюда! (Он хлопает в ладоши. Являются чернокожие слуги) Уберите скорее со стола. И выметите дом, чтоб было всюду чисто! Принесите нам лучшего вина и яства лучшие. (Алькуин выходит из сада) Флакк, друг мой, теперь с двойною радостью приветствую тебя! Иным стал воздух, грудь свободно дышит. Нет больше подле нас нечистых духов. Дыханье тлена не будет портит чистый аромат вина. Скорее, Рико! Коней и кречетов! Но раньше мы попируем и наполним здоровой пищей, как косари, желудки франков. Затем мы, с Божьей помощью, поедем на охоту.

АЛЬКУИН. Вот твое кольцо, король Давид: не мог я части в целое сложить.

КАРЛ (взяв кольцо). Тебе игрушка надоела? (Презрительно бросает кольцо, которое подкатывается к ногам Герзуинды) Мне тоже!

ГЕРЗУИНДА (быстро поднимает кольцо и прячет его) Пока жива, я не отдам его! (Быстро убегает)

Занавес.

Действие четвертое

(Монастырь на Плане: своды, лестницы, переходы, открытая галлерея. Прошло около недели после третьего действия. Около полудня. Герзуинда, полулежа в кресле, со следами тяжелой болезни на лице. Сестра управительница сидит подле неё и одевает куклу; больную поместили так, что на все падает теплый свет осеннего солнца из открытой галлереи)

СЕСТРА УПРАВ. От кого твое кольцо?

ГЕРЗУИНДА. Сказала я: от матери.

СЕСТРА УПРАВ. Хорошо, что им ты дорожишь.

ГЕРЗУИНДА. Да, я им дорожу.

СЕСТРА УПРАВ. Вижу, вижу!

ГЕРЗУИНДА. Вот здесь его я прячу – у сердца.

СЕСТРА УПРАВ. И все-ж ты говоришь, что матери своей не знала?

ГЕРЗУИНДА. А ты поверила, что мать кольцо дала мне?

СЕСТРА УПРАВ. Конечно. Ты сказала; как же мне не верить?

ГЕРЗУИНДА. Я и неправду порою говорю.

СЕСТРА УПРАВ. Так ты солгала?

ГЕРЗУИНДА. Да, сестра.

CECTPA УПРАВ. От кого же у тебя кольцо?

ГЕРЗУИНДА. Его мне он дал.

CECTPA УПРАВ. Кто?

ГЕРЗУИНДА. Король Карл.

СЕСТРА УПРАВ. Которому так дурно за доброту ты отплатила?

ГЕРЗУИНДА. А ты опять поверила?.. Какая ты легковерная, сестра!

СЕСТРА УПРАВ. Стыдно, Герзуинда!

ГЕРЗУИНДА. Ну, разве был бы дорог мне подарок короля? Не бросила б я разве его колечко?

СЕСТРА УПРАВ. Нет! Ценить подарок короля должна ты, и никогда не разлучаться с ним.

ГЕРЗУИНДА. Ишь ведь, что выдумала! Какая же ты умница! Дай куклу мне, сестра.

СЕСТРА УПРАВ. Нет, подожди. Скажи сначала, где и когда озноб и страх ты вдруг почувствовала? И по какой причине?

ГЕРЗУИНДА. Какое всем вам дело до меня?

СЕСТРА УПРАВ. Ну и строптивая ты, право! Сама подумай: зачем и настоятельница, и врач тебя распрашивают, желая знать, когда впервые от страха сердце сжалось у тебя, когда почувствовала ужас, о котором ты говорила нам? Для того, конечно, чтобы понять твою болезнь и тем скорее вылечить тебя.

ГЕРЗУИНДА. Я хочу… т. е. хотела…

СЕСТРА УПРАВ. Что хотела?

ГЕРЗУИНДА. Хотела зло вам причинить.

СЕСТРА УПРАВ. Приходится поверить – ежечасно об этом ты твердишь. Но кто тебе зло причинил? Вот что скажи мне. Кто дал в ту пагубную ночь тебе питье зловредное?

ГЕРЗУИНДА. Был он с длинными и белыми кудрями – совсем как король Карл. И выпила его питье я – потому, что был он как король.

СЕСТРА УПРАВ. Что-ж это было за питье?

ГЕРЗУИНДА. Кажется вино – наверное не знаю. Противно было мне оно!

СЕСТРА УПРАВ. Где же это было?

ГЕРЗУИНДА. Все ты спрашиваешь: где, когда и кто? Не знаю!

СЕСТРА УПРАВ. Я женщина как ты – и можешь говорить со мной открыто. Скажи: ты согласилась выпить противное питье лишь потому, что дал его тебе на короля похожий человек. Так почему ж ты оттолкнула кубок, тебе протянутый рукою Карла самого, наполненный любовью и благословением?

ГЕРЗУИНДА. Дай куклу мне, сестра! Не слышишь, что ли?

СЕСТРА УПРАВ. Ну, а когда ты проглотила, сжалившись над стариком, питье, которое тебе он дал?

ГЕРЗУИНДА. То лучшим от этого не сделалось оно. Такое же противное осталось.

СЕСТРА УПРАВ. Озноб почувствовала ты?

ГЕРЗУИНДА. Да, стало холодно.

СЕСТРА УПРАВ. А если встретила б ты старика того, узнала ли б его ты, Герзуинда?

ГЕРЗУИНДА (решительно). Нет!

СЕСТРА УПРАВ. Забыла ты его лицо?

ГЕРЗУИНДА. Я вижу его перед собою неустанно.

СЕСТРА УПРАВ. И все-ж не хочешь его назвать, признать не хочешь, когда он явится – хотя из-за него ты заболела и так слаба. Несчастья твоего ведь он причина.

ГЕРЗУИНДА. Я не несчастна! Будь я несчастна – повторяю, неправда это! – тогда, конечно, его назвала б я. Согрей мне руки! Согрей меня!

(Тревожно глядя ей в лицо, сестра закутывает ей руки толстым платком. Тихо входит настоятельница, за нею Рорико, не снявший верхнюю одежду, в которой пришел с улицы)

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Нельзя, граф Рорико. Сам на нее взгляни. Вот видишь – беспомощна она и, как младенец, нуждается в уходе. Не выдержит она и день в пути.

РОРИКО. И все же нужно увезти ее. Не терпит время, мать почтенная. Я слишком смело и самовольно поступил. В то утро злополучное, когда свершилась её судьба, когда великий Карл, прихотью пресытившись, хватившей на краткий день осенний, выбросил ее как мошку мертвую – в то утро, правда, иначе я поступить не мог, как поступил.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. И ты был прав, граф Рорико, что вспомнил о королевском слове, на бумаге закрепленном, что мы храним в монастыре. Ты поступил, как рыцарь благородный, когда привел обратно заблудшую овечку к нам. Простится властелину, когда забудет свое он слово – слишком много забот великих у него. Может и ребенок забыть про обещанье, данное ему: забывчивы и пользы своей не знают дети. Но если тот, кому опека над ребенком вверена, забудет – достоин он Господней кары.

РОРИКО. Как гласит бумага, которую храните вы?

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. В ней обязует нас король кров и защиту ей предоставлять до самой смерти.

РОРИКО. Считал я тоже, что место ей в монастыре. Но Карл изгнал ее из Аахена.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Кого тут изгонять? Смотрите на нее: страданий горсточка, едва заметная; метлой неумолимой ее сегодня-завтра правительница наша смерть за двери выметет. Останется лишь золотая прядь волос, которую, быть может, король снял с головы у ней – и больше ничего. (Плача) Ужель её страданий мало, чтоб искупить вину? Должна я тайну тебе вверить, граф Рорико. Ей дали выпить яду – нет сомненья. О, люди! О, мужчины! Вам мало похитить нежные плоды в саду, что открывает в неведеньи своем дитя. Породы волчьей вы и задушить потом хотите жертву. Мы безразсудны, и не узнаем в мужчине волка, не видим в улыбке лицемерной врага злорадный смех.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6