Генрих Аванесов.

По обе стороны горизонта



скачать книгу бесплатно

Предисловие автора

Однажды, глубокой осенью, вырвавшись из нескончаемого круговорота повседневных дел, я отправился отдохнуть на Кипр. Погода там была уже прохладная, но солнечная, и я коротал дни на пляже, глотая одну за другой взятые с собой книги. Вскоре я ощутил благотворное воздействие мировой литературы на свою нервную систему, вместе с которым ко мне вдруг явилась совершенно неожиданная мысль: почему бы не попробовать самому что-нибудь написать? Мысль оказалась столь острой, заманчивой и в данных обстоятельствах осуществимой, что я немедленно принялся за ее исполнение.

Добыть перо и бумагу оказалось делом нескольких минут, а писать оказалось очень легко. Ручка вцепилась в бумагу. Сюжет разворачивался сам собой, и я едва успевал прочитывать написанное, удивляясь самостоятельности своих героев. Лишь изредка прерываясь на еду и сон, я за несколько дней исписал мелким почерком около сотни страниц. Загорелым и окрыленным я вернулся домой, где был весьма холодно встречен своими домочадцами. Жена отнеслась к моему новому хобби, как если бы я ввел в дом любовницу. Дочь, прочитав пару страниц, сказала, что она воспитана на высокой классической литературе и не может тратить свое драгоценное время на непрофессионала. Терпимее всех оказался сын. Он прочел одну из первых версий романа, сделал массу ценных и бесценных замечаний, заметив при этом, что, будь у меня более простые человеческие слабости, ему было бы легче их простить.

Меня поддержали друзья, которым я показал набросок своего творения. Будучи, как и я, людьми науки, они были снисходительны в оценке художественной стороны произведения, но с интересом и энтузиазмом отнеслись к формирующимся в нем идеям. Они подвигли меня продолжить работу над романом, охарактеризовав его жанр как антинаучную фантастику с элементами наивной социальной утопии.

Закончить работу над романом оказалось много трудней, чем начать. После бесчисленных переделок и доработок в нем каждый раз обнаруживались новые досадные огрехи. Работа над ними приобретала нескончаемый характер. Надо было ставить точку, что я и сделал, решив в будущем никогда не давать сюжету рождаться на кончике пера. Наступит ли когда-нибудь это будущее, не знаю. Могу лишь заверить, что роман далеко не исчерпал фантазию автора.

Несколько слов по существу. Все, что здесь написано, есть вымысел. Все совпадения с реальной жизнью случайны. Упоминающиеся в тексте известные ученые и политики никогда не участвовали в приключениях героев романа. Не было в реальной жизни в Советском Союзе министра теневой экономики. Никто не покушался на жизнь первого Президента России Б. Н. Ельцина во время его поездки в Беловежскую Пущу, и Президент Франции Франсуа Миттеран не предупреждал его о грозящей опасности. Не было всего этого, как и вряд ли когда-нибудь наступит кризис всего человечества из-за слишком высокой производительности труда. Точно так же реальные достижения науки не обещают появления описанных в книге технологий.

Нельзя заставить ценные породы рыб непрерывно производить икру. Нельзя встроить в голову человека компас. Не существует и вряд ли когда-нибудь появится подобная Интернету сеть, построенная на телепатии. Нет и не может быть людей, обладающих наследственной памятью, простирающейся на сотни поколений. Тем более нельзя с помощью этих несуществующих инструментов изучать историю. Нельзя производить зерно и мясо, в том числе мраморное, с помощью электричества из воздуха и минералов. Нельзя вырастить дом ни из зернышка, ни из саженца. Неизвестно, наступит ли время, когда скальпель хирурга уступит место электронному стимулятору регенерации органов – эликсиру жизни.

Ничего из всего перечисленного сделать нельзя, хотя иногда очень хочется, чтобы подобное стало возможным. Впрочем, в романе есть вещи, которые лучше бы никогда не стали действительностью.

И, пожалуй, самое главное. Боги не могли быть простыми смертными, как это следует из текста.

Бесспорно лишь одно, будущее очень зависимо от прошлого. Любое действие или бездействие в прошлом может самым непредсказуемым образом отобразиться в будущем. И еще, прошлое, наше прошлое, в том или ином виде может повториться в будущем. Здесь, на Земле или где-нибудь в другом месте.

Следует иметь в виду, что все изложенные в романе мысли принадлежат исключительно его героям. Автор здесь ни при чем или почти ни при чем. Да, он породил своих героев, но дальше, вырастая, они действовали сами, без его участия, как дети, становясь взрослыми, выходят из-под влияния родителей. Автору оставалось лишь отразить на бумаге их мысли, действия и поступки. Сделать это, конечно, мог только он, поскольку вымышленные герои навсегда остаются бесплотными.

Успеха, Читатель!

Пролог
Москва, декабрь 1921 года

Снегопад, накрывший город после полудня, к вечеру усилился.

Холодный северный ветер помогал ему, основательно заметая и так давно не чищенные улицы и переулки голодного, скованного смертным страхом города. Москвичи, те, что не покинули город, сидели по домам, стараясь сохранить остатки тепла и еды и набраться сил, чтобы завтра все же выйти на улицу, кто на работу, а кто за дровами или продуктами. И все же город жил. К концу четвертого года революции он научился выживать в невыносимых условиях. Коренные москвичи уже начали забывать Москву прошлую, хлебосольную и богомольную, а пополнившие город приезжие ее такой и не знали. Для многих из них жалкие комнатушки в нарождающихся коммуналках оказались много лучше всего того, что они видели в своей прошлой жизни. Им город давал неизведанное ранее чувство комфорта и ощущение благополучия.

Одним из таких новоявленных москвичей и был Петруха Марфин. Он только что вышел из дома в Костянском переулке, куда был определен на постой, и направился на службу к Лубянской площади. Недолгий этот путь он проделывал всякий раз, проходя мимо филипповской булочной, что на Сретенке, чтобы вдохнуть сытный запах свежеиспеченного хлеба, разносившийся по всей округе из расположенной рядом пекарни. Нет, Петруха не был голоден. Перед выходом из дома он хватил добрый стакан самогона и закусил хорошим ломтем черного хлеба с луком и пайковой селедкой. Так что согретый изнутри и одетый в добротную кожанку, меховой картуз, хорошей кожи сапоги, он не чувствовал и холода. Все это давало Петрухе чувство глубокого и полного удовольствия и гордости за себя. И то правда, было ему, чем гордиться. В свои двадцать три года он был уже старым солдатом. Уйдя на фронт в 1916 году, он успел повоевать с немцами. Потом его носило по фронтам гражданской войны, а теперь вот к Москве прибился. Случай помог. Повезло. Тогда, чуть больше года назад, его рота отбила у белых обоз с оружием и продовольствием. В одной из телег обнаружилась бочка со спиртом. Что тут началось! Перепились все, кроме Петрухи. Вышло это случайно. Петруха на тот день был в самоволке. Ночевал в соседней деревне у доброй вдовушки, а когда вернулся, то бочка была уже пуста, а хутор, где ночевала пьяная рота, окружил взвод чекистов. Хорошо, Петруха шел к расположению своей роты, не таясь, в голос распевая что-то веселое. Повязали его, конечно, но вскоре освободили, а, узнав, что грамотный, предложили идти к ним служить. Роту же почти всю покосили из пулеметов.

Так вот и стал Петруха чекистом. Работа, правда, досталась ему тяжелая, но очень революции нужная. Определили его в расстрельный взвод. Контриков к стенке ставить. Как говорил важный чекистский начальник, товарищ Вальтер, чем больше мы этой мрази, разных там саботажников, бандитов, беляков и попов в землю положим, тем скорее наступит светлое будущее. Насчет попов, правда, Петруха сильно сомневался, но вот в светлое будущее попасть хотелось поскорее. Уж больно красивым и теплым оно ему рисовалось. Сидит он, Петруха, за крепким дубовым столом в справной избе, обязательно с крашеными деревянными полами, чтобы босыми ногами ходить было приятно, в чистой белой рубахе. На столе каравай белый и крынка молока. На окнах занавески. Солнышко светит. Благодать.

Однако дальше додумать мысли о светлом будущем Петрухе никогда не удавалось. Вот и сейчас, когда уже подошел он к филипповской булочной и почуял аромат свежего хлеба, к которому примешивался запах конского навоза, идущий от коновязи, где обычно разгружались сани с мукой, что-то насторожило его. Рука сама потянулась к маузеру, но тревога оказалась ложной. Под коновязью, где всегда было много соломы, что-то шевелилось. «Собака, что ли», – подумал Петруха, но, подойдя ближе, прямо обомлел. В солому пытались зарыться два мальчугана лет по пять, не больше. Как они оказались здесь, чья злая рука выгнала детей на мороз, на верную гибель, разбираться было некогда. Спешил Петруха на службу, но и бросить здесь детишек не мог. Огляделся по сторонам – пусто и на улице, и в переулке. Даже окон светящихся поблизости нет. Стучать в двери – бесполезно. Никто не откроет, не приютит детишек. Что было делать? Подхватил Петруха ребят в охапку и побежал с ними к себе на службу.

Минут через пять Петруха со своей ношей уже был в караулке. Там было тепло и светло. Народ в караулке был простой – солдаты революции. Детишек приняли без сюсюканья, по-деловому. Освободили топчан, накрыли шинелями, чаю вскипятили. Кое-что из еды нашлось. Оставалось придумать только, что делать дальше с найденышами. Отогрелись они довольно скоро и теперь смирно сидели, прижавшись друг к другу, озираясь по сторонам и вздрагивая при каждом резком звуке или движении. Теперь было видно, что они разного возраста. Старший, ширококостный, крупный, с простым русским лицом, назвался Федей. Ни на какие другие вопросы он не отвечал. Младший, Коля, выглядел более утонченно. В его лице было что-то восточное. Он охотно говорил о себе, но понять что-либо из его рассказов было невозможно.

Пришел товарищ Вальтер. Обычно он выводил расстрельные команды на работу. Увидев детей, он сразу понял, в чем дело. Подсел к ним, попытался сам расспросить их, но безуспешно, и ушел поговорить с более высоким начальством о том, куда девать детей. Вскоре он вернулся и сказал, что денек-другой им придется пожить здесь, а потом старшего отвезут в детский дом, а младшего отправят в только что открывшуюся специальную школу ВЧК, где будут учиться дети, родители которых погибли, защищая революцию. Молодая советская республика начинала растить своих янычар – людей без прошлого, которым она заменила собой и отца, и мать. Ей они должны были отплатить в будущем бесконечной преданностью.

Следы Петрухи Марфина на этом теряются. Разное говорили о нем. То ли погиб где-то под Москвой при разгроме очередной банды, то ли был отправлен в Среднюю Азию на борьбу с басмачами, а там и сгинул бесследно. Кто знает? Тем более неизвестно, что сталось с остальными участниками этих событий. Во всяком случае, никому из них не пришло в голову, что под крышей душного караульного помещения на короткое время пересеклись судьбы потомков двух старейших российских фамилий, случайно уцелевших в кипящем котле революции.

Дети же прожили в караулке почти месяц. К ним привыкли, да и они освоились здесь. Так что, когда, наконец, настал час расставания, не обошлось без слез. Взрослые дяди развезли их в разные места, куда указала Партия. Им предстоит стать героями невидимого фронта, патриотами, действующими в интересах своей страны, находящимися почти всегда по разные стороны баррикад. С ними мы еще встретимся, и не раз, в далеком на сегодняшний день будущем.

Книга I. Превратности судьбы

Серега

Утро было холодным, дождливым и серым, каким ему и полагается быть поздней осенью в Москве. Подстать погоде было и настроение, с которым я шел в школу. К третьему классу у меня сложилось стойкое отношение к школе как к неизбежному злу. Взрослые должны работать, а дети – учиться. Хочешь не хочешь – это обязанность, повинность, которую должны нести все и независимо ни от чего. За живыми примерами далеко ходить было не надо. К восьми часам утра наша пятикомнатная коммунальная квартира пустела. В квартире оставалась только одна старенькая бабушка. Ей уже не надо было ни работать, ни учиться.

Добраться до школы ученику младших классов было не так легко, как это может кому-то показаться. Мой путь пролегал через цепочку проходных дворов, которых в послевоенной Москве было предостаточно. За фасадами больших домов, обращенных к улицам и переулкам, прятались маленькие домики и домишки, зачастую с палисадниками и огородиками, дощатыми туалетами, жестяными умывальниками и собачьими будками. Сохранившиеся с незапамятных времен или построенные совсем недавно из чего попало, они были еще более населены, чем наши коммуналки. В них ютилось огромное число москвичей, среди которых, естественно, были и дети, с которыми у нас – детей из больших домов – шла постоянная, необъявленная, но от этого не менее свирепая война. Преимущества в ней были явно не на нашей стороне. Детей в домишках почему-то было больше, чем нас, да и организованы они были лучше, чем мы. Наверное, дело было в том, что мы все же жили менее скученно и оттого были более разобщены. Нас не хватало на то, чтобы идти в школу большой компанией. Вот нас и поколачивали поодиночке. Конечно, до школы можно было добраться другим путем – по улицам и переулкам, где было много спешащих на работу взрослых, и где нам ничто не угрожало, но такой способ решения проблемы всеми нами презирался, считался недостойным. Каждое утро, добравшись, в конце концов, до школы, мы наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях по дороге, и это полностью оправдывало риск.

Так вот, утро для наших врагов было временем охоты, а ее предметом были мы, бегущие в школу и несущие с собой нехитрый завтрак, а иногда и мелкие деньги. Охотились они на нас, скорее всего, не от хорошей жизни. Многие из них, как, впрочем, и из нас, остались после войны без отцов. Матери с утра до вечера где-то работали, стараясь прокормить себя и детей, а дети сбивались в стайки и сами начинали искать себе дополнительный паек. Верховодили в этих стайках переростки – ребята, которым война не дала возможности начать учиться вовремя. Отстав от своих сверстников на несколько лет, они выделялись в классах ростом и силой. Им было неуютно садиться за парту рядом с малышней, и они отчаянно прогуливали уроки, поколачивали одноклассников, составляя при этом специфическую школьную элиту. Все это я, конечно, узнал и понял гораздо позже, а в то утро я просто шел в школу, хорошо зная, что меня может ждать по дороге.

Успешно прошмыгнув через первый проходной двор, я вошел во второй. Посреди немощеного двора красовалась огромная лужа. Преодолеть ее, не замочив ног, можно было, только перескакивая с камушка на камушек, уложенных в лужу чьей-то заботливой рукой. Сколько я помнил этот двор, камушки всегда были на своем месте. Я привычно побежал по ним, но когда достиг середины лужи, справа что-то блеснуло. Это что-то было ярким, желтоватым и очень красивым. В голове сразу отозвалось – Лунный камень! Тогда я еще не читал Конан-Дойля, но отец недавно очень образно рассказывал мне о нем и связанных с ним приключениях. Невозможно было не отреагировать на этот загадочный желтоватый блеск. Найти Лунный камень не где-нибудь в далекой Индии, а здесь, в Москве, в нашем проходном дворе – вот здорово! Я живо представил себе, как держу на ладони холодный светящийся камень и бегу с ним домой, чтобы показать его маме! Я присел на корточки и взглянул на находку вблизи. Из воды торчала смятая, не успевшая проржаветь консервная банка. Чуда не произошло. Произошло совсем другое. Когда я, справившись с приливом фантазии, поднял глаза, то увидел, что теоретическая угроза нападения превратилась в реальную. Впереди, шагах в ста замаячила фигура верзилы – Вовки Жигайло – переростка из параллельного класса. Он стоял и спокойно ждал меня – свою жертву. Он знал, что я не побегу назад. Этому, пожалуй, самому правильному в данной ситуации решению мешал мальчишеский кодекс чести: нельзя избегать драки. Это хорошо знал и я. Более того, я знал, что напротив него за углом дома есть кто-то еще, кому отведена роль загонщика. Его задача заключалась в том, чтобы, когда я попытаюсь прорваться через засаду, выскочить из укрытия и сбить меня с ног, а дальше – все просто: Вовка вывернет мои карманы, вытряхнет из них деньги, заберет завтрак, треснет несколько раз куда-нибудь за то, что не сам отдал, а ему пришлось повозиться, и отпустит, пообещав, что в следующий раз не так накостыляет, если я еще раз осмелюсь проявить неповиновение. Понимая безвыходность своего положения, я сделал вид, что продолжаю рассматривать свою находку, медленно перешел через лужу и, не глядя на Вовку, бросился на прорыв. Мой замысел почти удался. Загонщик замешкался с выходом, но все же успел подсечь меня. Я полетел в грязь, но сдаваться не собирался. Перевернувшись на спину, я дал возможность загонщику броситься на меня сверху. Он уже падал на меня, когда я с огромным удовольствием и изо всех сил ударил его обеими ногами в живот. Он явно не ожидал от меня такого отпора. Я видел его искаженное болью и страхом лицо, но праздновать победу мне пришлось недолго. Вовка собственной персоной несся ко мне, как разъяренный бык к тореадору. Придется принять порку, теперь хоть есть за что. Но порка к моему удивлению не состоялась. Рядом с Вовкой неожиданно нарисовался еще кто-то, более сильный. Он заломил Вовке одну руку за спину, заставив его согнуться пополам. В этой, не слишком удобной позе ему пришлось наблюдать, как его законная добыча поднимается с земли и пытается привести себя в порядок. Я не слышал, что сказал Вовке мой неожиданный спаситель, но тот, понуро огрызаясь, направился в сторону своей хибары, а за ним, держась за живот и тихо подвывая, побежал его подручный. Мой спаситель молча смотрел, как я подбираю кепку и отряхиваюсь, потом так же молча пошел в сторону школы. Я пошел рядом, все еще переживая случившееся. Кодекс чести не позволял искать защиты у взрослых, но разрешал принимать покровительство, например, от старшего брата. Все малыши мечтали иметь старшего брата – большого и сильного. Это была и моя мечта. Снова сбиваясь на фантазию, я живо представил себе, что это и есть мой старший брат, о котором я ничего не знал. Мои родители зачем-то скрыли от меня факт его существования. Мысль была столь абсурдной, что улетучилась сама, без моей помощи.

Я не сказал своему избавителю никаких слов благодарности, но это, видимо, и не требовалось. Мы вошли в школу и разошлись по своим классам: я – в 3-а, он – в 5–б. Разница в возрасте на этом жизненном этапе исключала возможность нашей дружбы, но беспроволочный телеграф сделал свое дело. Всю оставшуюся часть осени и зиму меня никто не трогал, опасаясь моего покровителя. Опасения имели под собой почву. Серега – так он представился мне в день знакомства – занимался борьбой, имел к этому делу природные данные и склонность. Соответствующими были и успехи – у него уже был второй юношеский разряд, и он должен был уже вот-вот получить первый. Спокойный и уравновешенный Серега со стороны казался медлительным. Тем более неожиданной, видимо, и для его соперников по ковру, была Серегина острая, без всякой задержки реакция, причем, во всех областях: мыслях, чувствах, действиях. В нем присутствовало чрезвычайно редкое для человека сочетание ума и силы. Мы иногда встречались с Серегой в школьных коридорах или на улице, благо наши дома были рядом, и обменивались короткими репликами. Серега говорил о своих успехах в спорте, а я о фотографии, которая в это время становилась моим увлечением. В конце концов, именно эти увлечения нас и сблизили. Я записался в секцию борьбы и стал три раза в неделю ходить на занятия, а Серега первые уроки фотографии получил от меня.

Надо сказать, что к третьему классу я уже многое знал и умел для своего возраста. Несмотря на тяготы военного и послевоенного времени, родители сделали меня домашним ребенком. В этом были свои плюсы и минусы. Мне не разрешалось гулять одному во дворе, и законы детского сообщества пришлось познавать буквально на своей шкуре, только поступив в школу. Я рано научился читать и писать. Очень хорошо помню первую книгу, которую прочел самостоятельно – Робинзон Крузо. Книга была очень старая, с пожелтевшими страницами и выцветшими рисунками. К тому же она еще была кем-то вырвана из переплета. Страницы в ней были перепутаны, а некоторых не было вовсе. Начав ее читать, я не мог остановиться. Уставая сидеть, я продолжал читать стоя, потом ложился с книгой в руках. Мама говорила, что я не выпустил книгу из рук, пока не дочитал до конца. Было мне тогда чуть больше шести.

В дошкольные годы я много времени проводил дома один или почти один. Когда родители уходили на работу, я и еще один-два соседских мальчишки оставались на попечении соседской бабульки из нашей квартиры или израненного на фронте бывшего электромонтера из соседней. Бабулька целый день спала у себя в комнате с открытой дверью и требовала от нас тишины. Выполнить такое нам удавалось, но на очень короткое время. Устав терпеть шум беготни и крики, она вставала с постели и разгоняла нас по комнатам. На какое-то время в квартире устанавливалась тишина. Потом мы постепенно снова вылезали из своих углов, сходились вместе, и все повторялось сначала. В обед нам наливалось по тарелке супа и выдавалось по кусочку хлеба.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Поделиться ссылкой на выделенное