ЧАСОВЩИК. История одного детства

Генов Вячеслав

ЧАСОВЩИК. История одного детства

Эпиграф:

«Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится». (Книга Притчей Соломоновых 22:6

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРОЛОГ. Последняя фотография

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТИШИНА В ДОМЕ ЧАСОВ

Глава 1. Пустота

Глава 2. Маленький механик

Глава 3. Часовая башня

Глава 4. Школьные годы

Глава 5. Тайная комната

Глава 6. Мастер

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОДРОСТОК

Глава 7. Испытание

Глава 8. Накануне

ЭПИЛОГ. Возвращение

ПРОЛОГ

ПОСЛЕДНЯЯ ФОТОГРАФИЯ

Осень в Ауруме всегда была особенной. Город, расположенный в долине между невысоких холмов, укутывался в золото и багрянец, а по вечерам с реки наползал туман, мягкий и плотный, как вата. Фонари на набережной зажигались раньше обычного, и их свет дробился в тысячах капель влаги, висящих в воздухе. В Алхимическом Тупике, где старые дома лепились друг к другу, как страницы забытой книги, было особенно тихо. Редкие прохожие торопились домой, подальше от сырости и холода. И только в одном окне, на втором этаже дома под номером двенадцать, горел тёплый жёлтый свет. Это была мастерская Элиаса Террана. Воздух здесь всегда пах сложно и вкусно: тонкий аромат стружки от старого дуба, который Элиас привозил с юга; едкая, но приятная острота часового масла с добавлением китового жира – его использовали по старинному рецепту, доставшемуся от деда; сладковатая пыльца латуни, оседающая на пальцах золотистым налётом; терпкий дух шеллакового лака, которым покрывали деревянные корпуса; и поверх всего – запах маминых волос. Иона Терран сидела в старом кожаном кресле, прижимая к себе маленького сына. Её каштановая коса, тяжёлая и блестящая, лежала на плече, и Кассиан, которому не исполнилось ещё и трёх лет, то и дело дёргал её, пытаясь поймать в кулачок.

– Не дёргай, – смеялась мама, но не сердито, а ласково, и её голос звучал как музыка – низко и тепло.

Кассиан вертел в руках блестящую латунную шестерёнку. Отец только что выточил её на маленьком станке – «кузнечике», как он его называл за то, что педаль прыгала под ногой. Шестерёнка была ещё тёплой, гладкой и переливалась в свете лампы с зелёным абажуром – точь-в-точь маленькое солнышко. Он поднёс её ко рту – проверить на вкус, как делал со всеми новыми предметами.

– Касси, не смей! – мама перехватила его руку, и её пальцы, пахнущие яблоком (она только что чистила яблоко на кухне), сомкнулись вокруг его запястья. – Это не конфета. Это сердце корабля.

Кассиан нахмурил лобик. Он знал, что у людей есть сердце – оно стучит в груди, если приложить ухо. Он часто засыпал, слушая, как бьётся мамино сердце. А у корабля? У корабля тоже есть грудь?

– У корабля есть сердце? – спросил он серьёзно, глядя на отца огромными тёмносерыми глазами. В них, как в двух озёрах, отражался зелёный свет лампы.

Элиас Терран оторвался от старого глобуса с созвездиями из слоновой кости. Этот глобус достался ему от прадеда, и на нём были отмечены все великие экспедиции, в которых участвовали его предки. Тонкие линии, прочерченные тушью, вели через океаны, огибали мысы, упирались в неизведанные земли. Элиас поправил круглые очки в тонкой металлической оправе, и его лицо – открытое, с ямочкой на подбородке, обрамлённое тёмной бородкой – осветилось улыбкой, от которой у Кассиана всегда становилось тепло в груди. Он подошёл к ним, опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном.

– Есть, сынок. У всего, что сделано с любовью, есть сердце. И у кораблей, и у часов. – Он взял из рук Кассиана шестерёнку и повертел её перед его глазами. – Видишь эти зубчики? Они цепляются за другие колёсики, и всё начинает двигаться. Как в настоящем сердце – кровь течёт, а здесь время идёт. А знаешь, что самое главное?

– Что? – Кассиан замер, забыв о шестерёнке. Папин голос завораживал.

– Самое главное – чтобы сердце билось ровно. Тик-так, тик-так. – Элиас взял маленькую ручку сына и приложил к своей груди. Под тканью рубашки Кассиан ощутил мерные, сильные толчки. – Слышишь? У папы бьётся. У мамы бьётся. – Он переложил руку на мамину грудь. Иона улыбнулась и прикрыла ладонь сына своей. – И у тебя бьётся. А если сердце остановится – всё замрёт. Корабль перестанет плыть, часы перестанут идти, человек перестанет жить.

Кассиан испугался. Он представил, как все вокруг замирают, становятся холодными и неподвижными, как те старые часы в углу, которые папа ещё не починил. Представил, как мама перестаёт улыбаться, а папа – говорить.

– Не останавливайся, – прошептал он и прижался к отцу крепко-крепко, вцепившись пальцами в его рубашку.

Мама обняла их обоих, и Кассиан утонул в тепле её объятий. Запах яблок, духов «Белый эдельвейс», мягкость её свитера – всё это было таким надёжным, таким вечным. Он закрыл глаза и подумал: «Вот оно, счастье. Оно есть, и оно всегда будет».

– Не бойся, маленький, – мамин голос звучал у самого уха, чуть хрипловато, как всегда, когда она волновалась. – Мы всегда будем с тобой. Даже если нас не видно. Обещаешь помнить это?

Кассиан не понял тогда этих слов. Зачем им становиться невидимыми? Они же здесь, рядом. Но он кивнул, потому что мама просила. Кивнул и уткнулся носом в её плечо, вдыхая родной запах. Вспышка фотоаппарата осветила комнату, заставив его зажмуриться. Он обернулся и увидел дядю Лоренца – высокого, худого мужчину с обветренным лицом и седыми висками, хотя он был не таким уж старым. Лоренц Векс, проводник, должен был завтра везти их в горы. Он стоял в дверях с большой камерой на ремне – старой, ещё плёночной, с кожаным мехом – и опускал её.

– На память, – сказал Лоренц, и Кассиану почудилась в его голосе какая-то грусть. – Для К. – Он кивнул на малыша.

– Спасибо, Лоренц, – сказала Иона. – Ты нас балуешь.

– Такие моменты надо сохранять, – ответил тот и отошёл к окну, глядя на вечерний город. В его глазах было что-то странное – тоска? страх? – чего Кассиан, конечно, не мог тогда понять.

Потом были сборы. Суета. Мама доставала из шкафа тёплые вещи, укладывала их в рюкзаки, папа проверял приборы – теодолит, спектрограф, барометр. Лоренц курил на лестничной клетке, и запах табака доносился даже в комнату – резкий, незнакомый. Кассиан бегал между ними, путался под ногами, пока Эльза, бабушка, не взяла его на руки и не унесла в спальню.

– Пора спать, Лёва, – сказала она, укладывая его в кроватку. – Завтра важный день.

– А мама с папой уедут? – спросил он сонно.

– Уедут, ненадолго. В горы. Там очень красиво, они хотят посмотреть на ледники. А мы с тобой будем их ждать. Я испеку твою любимую запеканку.

– С изюмом?

– С изюмом, конечно.

Кассиан уже засыпал, но успел подумать: «Хорошо, что бабушка остаётся. С ней не страшно». И провалился в сон, где были только тёплые мамины руки и папин голос, рассказывающий о кораблях. Утром было суетливо и радостно. Солнце только взошло, но в доме уже все проснулись. Папа надел свой лучший горный костюм – серый, с множеством карманов и нашивкой «Экспедиция "Аква Солярис"». Мама заплела косу в тугую косу, уложила её короной вокруг головы и улыбалась, хотя в глазах её Кассиан заметил лёгкую грусть. Они стояли на крыльце. Кассиан – рядом с бабушкой, держа её за руку. В другой руке он сжимал ту самую латунную шестерёнку – он взял её со стола тайком, пока никто не видел, чтобы она напоминала о папе. Машина – старый, но надёжный вездеход с высокими колёсами и багажником на крыше – стояла у ворот. Лоренц уже сидел за рулём, заводил мотор. Папа открывал дверцу для мамы.

– Мы скоро вернёмся, Касси! – крикнул папа, высунувшись в окно. – Жди нас! Слушайся бабушку!

– Хорошо! – закричал Кассиан в ответ, размахивая свободной рукой. – Я буду хорошим!

– Мы тебя любим! – крикнула мама, и ветер унёс её слова.

– Я тоже вас люблю! – крикнул Кассиан, но машина уже тронулась.

– С Богом! – крикнула Эльза вслед.

Машина скрылась за поворотом, только облачко пыли ещё висело в воздухе, медленно оседая на придорожные кусты. Кассиан смотрел на пустую дорогу, и в груди появилось странное чувство – будто чтото важное ушло и не вернётся. Он сжал шестерёнку так сильно, что острые края впились в ладонь, оставив красные следы.

– Пойдём, Лёва, – бабушка взяла его за руку. – Будем завтракать. Я обещала запеканку с изюмом. Они скоро позвонят.

Они позвонили в тот же вечер. Кассиан уже спал – утомился от волнения и раннего подъёма. Эльза говорила с ними долго, голос её был спокойным, но когда она положила трубку, на глазах у неё блестели слёзы.

– Храни их, Господи, – прошептала она

.А через три дня пришла телеграмма. Эльза открыла дверь курьеру, взяла жёлтый конверт, расписалась. И долго стояла в прихожей, глядя на него, не решаясь открыть. Кассиан, игравший в своей комнате, вышел и увидел, как бабушкины пальцы дрожат, разрывая бумагу. Она прочитала. И лицо её стало серым, как пепел в камине. Она опустилась на стул и долго сидела неподвижно. Кассиан подбежал к ней:

– Бабушка, что случилось? Мама с папой приедут?

Эльза посмотрела на него, и её глаза были полны слёз, но она не плакала. Она притянула его к себе, обняла и прошептала:

– Они теперь у Бога, Лёва.

Кассиан не понял. Но он почувствовал, что случилось что-то ужасное. И мир вокруг вдруг стал холодным и пустым. Тёплое солнце за окном погасло, птицы замолчали, даже тиканье часов в коридоре стало каким-то другим – глухим, траурным. Он не заплакал. Он просто стоял, прижавшись к бабушке, и смотрел в одну точку. В голове билась одна мысль: «Они обещали вернуться. Они обещали. Почему?» Ответа не было. Только тишина. И шестерёнка, зажатая в кулаке, – единственное, что осталось от папиных слов о сердце, которое должно биться вечно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТИШИНА В ДОМЕ ЧАСОВ

Глава 1

ПУСТОТА

Первое, что изменилось после того дня, – запахи. Раньше квартира дышала. Каждое утро, просыпаясь в своей кроватке, Кассиан вдыхал воздух и сразу понимал, какой сегодня день. Если пахло яблоками и корицей – значит, мама уже на кухне и скоро будет завтрак. Если пахло стружкой и маслом – значит, папа в мастерской и можно бежать к нему, смотреть, как он колдует над очередным механизмом. Если пахло и тем и другим – значит, выходной и все будут дома, вместе. Теперь запахи исчезали. Мамин халат, висевший в шкафу, ещё хранил её тепло и аромат духов «Белый эдельвейс». Кассиан иногда открывал дверцу, зарывался лицом в мягкую махровую ткань и вдыхал глубоко-глубоко, пытаясь удержать ускользающее. Но с каждым днём запах становился слабее, будто мама уходила всё дальше и дальше. Папина куртка, висевшая в прихожей, пахла им – табаком, деревом, чуть-чуть потом после долгих прогулок. Кассиан гладил её, проводил пальцами по замёрзшим молниям, но и этот запах таял. Вместо них приходили другие – бабушкиных пирогов, сырости от осенних дождей за окном, старой мебели, которая пахнет пылью и нафталином. Жизнь уходила, уступая место существованию. Эльза ходила по квартире на цыпочках. Кассиан замечал это – она словно боялась разбудить кого-то, кто спал вечным сном. Говорила тихо, двигалась медленно, и только глаза выдавали её состояние. Они были красными по утрам, хотя днём она улыбалась и старалась быть бодрой.

По ночам Кассиан просыпался от глухих, сдавленных звуков за стеной. Бабушка плакала. Она зажимала рот подушкой, чтобы он не слышал, но тонкие стены старого дома передавали всё. Кассиан лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал. Ему хотелось встать, пойти к ней, обнять. Но что-то останавливало. Может, страх, что тогда и он не сдержится. А плакать нельзя. Мужчины не плачут. Папа так говорил. Папа много чего говорил. Кассиан вспоминал его слова, но они становились всё более размытыми, как старая фотография на стене. Голос отца он ещё помнил – низкий, чуть хрипловатый, с ласковыми нотками. А вот лицо начинало расплываться. Иногда, закрыв глаза, он пытался представить его – и не мог. Только очки, бородку, улыбку. А целиком – нет. Маму помнил лучше. Её запах, тепло рук, длинную косу, которую так любил дёргать. Но и она уходила, с каждым днём становясь всё более призрачной.

– Баб, – спросил он однажды вечером, когда она укладывала его спать. – А где мама и папа?

Эльза замерла. Руки её, поправлявшие одеяло, остановились. Она долго молчала, и Кассиан уже подумал, что не ответит. Но потом она села на край кровати, взяла его маленькую ладошку в свои сухие, тёплые руки.

– Они у Бога, Лёва, – сказала она тихо. – У них там важная работа.

– А когда вернутся?

– Не вернутся, милый.

– Совсем не вернутся? – голос Кассиана дрогнул, но он сдержался.

– Совсем. – Эльза не стала врать. Она всегда говорила ему правду, какой бы горькой она ни была. – Но они тебя любят. Они всегда будут тебя любить. И оттуда, сверху, они на тебя смотрят.

Кассиан посмотрел на потолок. Там была только старая побеленая известь с мелкими трещинками. Никого.

– А как они смотрят? Сквозь потолок?

– Сквозь. Для Бога нет преград.

– А почему они меня не забрали с собой? – вдруг спросил он, и в глазах его мелькнуло что-то, чего Эльза не ожидала увидеть у трёхлетнего ребёнка – обида. Глубокая, взрослая обида.

– Потому что ты должен жить, Лёва. Ты нужен здесь. Мне нужен. И им нужен – они хотят, чтобы ты вырос хорошим человеком.

– А я не хочу. – Он отвернулся к стене. – Я хочу к ним.

Эльза не нашла, что ответить. Она только погладила его по голове, поцеловала в затылок и вышла, погасив свет.

Кассиан лежал в темноте и смотрел на лунную дорожку на полу. Тонкая полоска света пробивалась сквозь щель в шторах и лежала на ковре, как призрачный мост. По этому мосту можно было бы уйти туда, где мама и папа. Но мост был ненастоящим. Он достал из-под подушки шестерёнку – папин подарок. Сжал в кулаке. Металл был холодным, но постепенно нагревался от тепла руки. Кассиан поднёс её к груди, туда, где билось сердце.

– Тук-тук, тук-тук, – прошептал он. – Слышите? Это я. Это моё сердце.

Тишина. Только часы в коридоре мерно отсчитывали секунды. Тик-так, тик-так.

– Вы обещали вернуться, – сказал он шёпотом, и в голосе его зазвенела обида. – Обещали.

Шестерёнка лежала на груди, и Кассиан вдруг почувствовал, что она не просто металл. Она – частица папы. Маленькое сердце корабля, которое папа сделал своими руками. И пока оно здесь, папа тоже здесь. Немножко. Так в нём впервые родилась мысль, которая потом станет главной в его жизни: вещи не уходят. Вещи остаются. Их можно починить, если сломаются. А люди уходят. И их нельзя починить. Никак.

Утром он проснулся и первым делом нащупал шестерёнку под подушкой. Она была на месте. Он сжал её, встал и пошёл на кухню. Эльза уже хлопотала у плиты. Пахло кашей и молоком.

– Доброе утро, Лёва, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Как спалось?

– Нормально.

Он сел за стол. Эльза поставила перед ним тарелку с кашей, налила чай.

– Кушай, милый. Всё будет хорошо.

Кассиан кивнул и начал есть. Он больше не спрашивал про родителей. Он понял: их нет. И больше никогда не будет. А всё остальное – про облака, про то, что они смотрят – это сказки для маленьких. А он больше не маленький. Ему было два года и одиннадцать месяцев.

За окном моросил дождь. Осень вступала в свои права, смывая последние следы лета. Кассиан смотрел на капли, стекающие по стеклу, и чувствовал, как внутри него тоже что-то замерзает. Не сразу, постепенно. Как вода на реке – сначала тонкая корочка льда, потом толще, толще, пока не превратится в прочный панцирь. Этот панцирь будет защищать его от боли. Но он же не даст теплу проникнуть внутрь. Пока он этого не знал. Он просто сидел и смотрел на дождь, сжимая в кармане пижамы маленькую латунную шестерёнку. Единственное, что у него осталось.

Вечером того же дня в дверь постучали. Эльза открыла – на пороге стоял высокий мужчина в форме. Он что-то сказал тихо, протянул какой-то свёрток. Эльза взяла, поблагодарила, закрыла дверь. Кассиан вышел в коридор.

– Что это, баб?

Эльза развернула свёрток. Внутри были вещи – папин свитер, мамин платок, какие-то бумаги. И фотография. Та самая, что сделал дядя Лоренц в тот вечер, перед отъездом. Кассиан, мама и папа. Все вместе. Счастливые.

– Это нам, – сказала Эльза, и голос её дрогнул. – Память.

Кассиан взял фотографию, поднёс к глазам. Мама улыбалась, папа смотрел на него сквозь очки. А он сам, маленький, сидел у мамы на коленях и тянулся к папиной руке.

– Красивая, – сказал он.

– Да.

– Баб, а можно я повешу её у себя в комнате?

– Конечно, Лёва. Это твоя память.

Он повесил фотографию над своей кроваткой. И каждый вечер перед сном смотрел на неё. Сначала – с надеждой, что они оживут, выйдут из рамки и обнимут его. Потом – просто смотрел, привыкая к тому, что они есть только там, в застывшем мгновении. А потом и это прошло. Фотография стала частью интерьера, как часы в коридоре, как старый шкаф в гостиной. Он смотрел на неё, но уже ничего не чувствовал. Только холод. Лёд крепчал.

В ту зиму Кассиан впервые серьёзно заболел. Воспаление лёгких – сказал доктор, сухой старичок с холодными пальцами и озабоченным лицом. Высокая температура, бред, страх за жизнь. Эльза не отходила от него. Сидела ночами, меняла компрессы, поила лекарствами. И молилась. Непрерывно, шёпотом, одними губами.

– Господи, сохрани его, – повторяла она снова и снова. – Господи, не забирай, он же маленький. Господи, дай ему сил.

Кассиан в бреду метался по постели, звал маму, папу, не узнавал бабушку. Ему снились кошмары – он падал куда-то в чёрную бездну, а вокруг были только льдины, огромные, холодные, и никого, кто бы помог.

На четвёртую ночь температура достигла пика. Доктор, пришедший на вечерний осмотр, покачал головой:

– Если до утра не спадет, будут осложнения. Готовьтесь к худшему.

Эльза проводила его и вернулась к постели внука. Кассиан горел, щёки пылали, дыхание было частым и прерывистым. Она упала на колени. Она молилась до утра, несмыкая глаз. Меняла компрессы, поила водой, гладила по голове. И молилась.

Под утро Кассиан открыл глаза. Температура спала. Он посмотрел на бабушку мутным, но уже осмысленным взглядом.

– Баб… – прошептал он. – Пить.

Эльза заплакала. Впервые за эти дни – не сдерживаясь, навзрыд. Она прижала его к себе, целовала в мокрый лоб, в щёки, в руки.

– Живой, – шептала она. – Живой, слава Тебе, Господи.

Кассиан не понимал, почему она плачет. Он просто пил воду и чувствовал, как тепло разливается по телу. И ещё – странное ощущение, будто кто-то был рядом всю ночь. Не бабушка, а кто-то ещё. Добрый, тёплый, надёжный.

– Баб, а здесь кто-то был? – спросил он, когда напился.

– Я была, Лёва. Только я.

– Нет, – покачал он головой. – Ещё кто-то. Светлый.

– Ангел твой был, хранитель. Он всегда с тобой, даже когда ты его не видишь.

Кассиан задумался. Ангел. Как мама с папой? Тоже смотрит сверху? Или рядом? Он не знал. Но чувствовал, что в ту ночь произошло что-то важное. Что-то, что связало его с тем миром, который он отвергал. Он не стал думать об этом. Слабость взяла своё, и он провалился в сон – спокойный, без сновидений. А Эльза всё сидела рядом, гладила его по голове и благодарила Бога. Снова и снова. Пока за окном не взошло солнце.

Когда Кассиан поправился, он вышел на улицу впервые за три недели. Зима уже вступила в свои права – лежал снег, белый, чистый, искрящийся на солнце. Дети играли в снежки, лепили бабу, катались с горки. Кассиан стоял у подъезда и смотрел на них. Ему не хотелось играть. Он просто смотрел.

– Пойдёшь к ним? – спросила Эльза.

– Нет.

– Почему?

– Они шумные. И глупые.

Он не сказал главного: он боялся. Боялся, что если подойдёт, они спросят про родителей. Или будут жалеть. Или дразнить. А он не знал, что отвечать. Лучше быть одному. С часами, с механизмами, с вещами, которые не спрашивают и не жалеют. Он повернулся и пошёл обратно в подъезд. Эльза смотрела ему вслед и вздыхала.

– Господи, – шептала она, – растопи его сердечко. Не дай замёрзнуть окончательно.

Но лёд уже намертво сковал маленькое сердце. И никто, даже она, не могла его растопить. Это пока.

Глава 2

МАЛЕНЬКИЙ МЕХАНИК

В четыре года Кассиан научился читать. Эльза заметила это случайно. Она сидела на кухне, готовила обед, а внук возился в своей комнате. Заглянув к нему, она замерла на пороге: малыш сидел на полу, разложив вокруг себя старые книжки отца, и водил пальцем по строчкам, шевеля губами.

– Лёва, ты что делаешь?

– Читаю, – ответил он, не поднимая головы.

– Но ты же не умеешь.

– Умею. Вот тут написано: "Механические часы. Устройство и ремонт". – Он прочитал медленно, по слогам, но без ошибок.

Эльза подошла ближе, заглянула через плечо. Книга действительно была сложной, с чертежами и схемами, совсем не детской.

– Кто тебя научил?

– Никто. Я сам. – Он поднял на неё серьёзные глаза. – Ты мне буквы показывала, когда маленький был. Я запомнил.

Эльза не знала, радоваться или тревожиться. С одной стороны, внук рос умным не по годам. С другой – он читал не сказки, не детские книжки, а технические руководства отца. Играть с другими детьми он по-прежнему отказывался, гулять не любил, всё свободное время проводил или в своей комнате, или в коридоре у больших напольных часов. Он мог часами сидеть и слушать, как они тикают. Просто сидеть на полу, поджав ноги, и смотреть на маятник. Туда-сюда, туда-сюда. Ритмично, надёжно, вечно.

– Лёва, пойдём на улицу, – звала Эльза. – Солнышко светит.

– Не хочу.

– Там дети играют.

– Они шумные.

– Но с ними весело.

– Мне и здесь весело.

Он не кривил душой. Ему действительно было хорошо в мире механизмов. Они не задавали вопросов, не жалели, не смотрели с сочувствием. Они просто работали – тик-так, тик-так – и в этом было что-то успокаивающее, надёжное.

Однажды он сломал будильник. Это случилось случайно. Он просто хотел посмотреть, как он устроен внутри. Взял отвёртку из папиного ящика (бабушка разрешала ему брать инструменты, только чтобы не порезался) и начал откручивать винтики. Крышка поддалась легко, и перед ним открылся механизм – маленькие шестерёнки, пружинка, колёсики. Всё это было таким красивым, таким совершенным. Он трогал детали пальцем, пытался понять, как они взаимодействуют. А потом что-то щёлкнуло, пружинка выскочила, и механизм рассыпался. Кассиан замер. Будильник, который тикал ещё минуту назад, теперь молчал. Мёртвый. Он попытался собрать всё обратно – не получилось. Детали не хотели вставать на место. Он просидел над ним до вечера, но так и не смог оживить. Когда пришла Эльза, он сидел на полу, окружённый шестерёнками, и плакал. Впервые после смерти родителей.