Туда, где вода

Геннадий Казанцев

Туда, где вода

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. САМЫЙ ТЁПЛЫЙ Глава 1. Удар под дых

Стеклянные двери разъехались, и в лицо ударило.

Роман успел подумать про баню — больше ничего похожего в голове не нашлось. Только в баню идёшь раздетым и по своей воле. А тут ты в джинсах, после шести часов в самолёте, с рюкзаком на плече делаешь обычный шаг из прохладного зала — и получаешь под дых мокрой горячей стеной. Воздух оказался густым. Его не вдыхаешь, а проталкиваешь в себя, как кисель через соломинку.

— Так, — сказал Паша. — А веники где выдают?

— Ничего себе, — сказала Алёна. — Это что, всегда так?

— Похоже.

— Я думала, врут.

— Про это не врут, — сказала Вика. — Врут про «лёгкий освежающий бриз».

Она стянула кофту, в которой садилась в самолёт посреди ночи, и завязала её рукавами на поясе. Когда они уезжали, дома было плюс двенадцать и моросило.

Паша откатил чемодан к урне с пепельницей, вытащил сигареты и закурил. Выпустил дым вверх, к пальмам, и закрыл глаза.

— Шесть часов, — сказал он с наслаждением. — Думал, не доживу.

— Ты бы ещё в самолёте закурил, — сказала Вика.

— Я думал об этом. Взвесил риски.

Роман стоял и дышал. Через полминуты тело сообразило, что убивать его пока не собираются, и он огляделся.

Мир был зелёный. Не так, как в Барнауле в июне, а с перебором, с вызовом: пальмы, кусты, лианы на столбах, трава в каждой трещине асфальта. Вдоль забора стеной висели цветы — малиновые, бумажные на вид, такие яркие, что казались ненастоящими. Где-то кричали «Taxi! Taxi!», и под навесом стояла девушка в синей форме с табличкой «PEGAS», вычёркивая из списка фамилии.

Автобус шёл полтора часа. По прямой там было километров тридцать, но их развозили по отелям, и автобус нырял то к одному побережью, то к другому, сворачивал в проулки, где едва проходил, выгружал по две-три пары и разворачивался в три приёма. Кондиционер работал на полную, и после уличной парилки внутри было почти холодно.

Роман сел к окну и все полтора часа не отрывался.

Мотоциклов было столько, что они казались отдельной породой. Втроём на одном сиденье. С ребёнком спереди, стоящим между отцовских рук на бензобаке. С газовым баллоном между колен. С собакой в корзинке. Женщина в шлеме вела мопед одной рукой, а другой держала над собой зонтик от солнца, и никто вокруг этому не удивлялся.

— Вот, — сказал Паша. — Вот это я понимаю, семейный автомобиль.

Провода над улицей висели чёрными жгутами толщиной в руку и на каждом столбе сплетались в клубок, при виде которого оставалось только верить, что кто-то знает, где тут чей. Через каждые двести метров горела одна и та же зелёно-оранжевая вывеска круглосуточного магазина.

— Своя «Мария-Ра», — сказала Алёна.

— Только у нас в магазин заходят погреться, — сказал Роман. — А тут, видимо, наоборот.

Возле каждого дома, лавки, мастерской стоял на столбике маленький домик — красно-золотой, с крышей-пагодой, размером со скворечник. Перед некоторыми горели палочки, лежали цветочные гирлянды и стояли стаканы с красной газировкой, из которых торчали трубочки.

— Это что? — спросила Алёна.

— Домики духов, — сказал Роман. — Духу земли. Чтобы не обижался, что на его месте построили дом.

— То есть домовой, — сказал Паша. — Только ему отдельный дом поставили. И газировку носят.

— Уважение, — сказала Вика.

— Сервис, — поправил Паша.

Потом дорога пошла в гору, потом вниз, и справа между пальмами вдруг открылось море.

Кто-то в автобусе сказал «о-о» вслух. Роман не понял кто и не исключал, что сам.

*

Отель назывался «Рамада» и стоял в Кароне на первой линии: белый, невысокий, весь в зелени. Через дорогу от него начинался песок.

На ресепшене пахло каким-то маслом, работал кондиционер, и девушка за стойкой сложила ладони у груди и поклонилась.

Тут выяснилось, что говорить придётся Роману.

Он это знал и всё равно струсил. Английский у него был университетский и с тех пор не понадобился ни разу: завод отправлял свою продукцию в Казахстан, в Белоруссию и в Монголию, и везде прекрасно говорили по-русски. Он подошёл к стойке, набрал воздуха — и обнаружил, что слова на месте. Не все и не сразу, но на месте. Пролежали одиннадцать лет без дела и никуда не делись.

Девушка поняла с первого раза.

— Ром, — сказал Паша, получив свой ключ, — а ты чего ей сказал-то?

— Что нас четверо, мы из Сибири и хотим два номера рядом.

— А чего она тогда так долго улыбалась?

— Из-за Сибири, — сказал Роман. — Ей тут, видимо, тоже жарко.

— Мне она так не улыбалась.

— А ты ей паспорт протянул, как гаишнику, — сказала Вика.

Номер был на третьем этаже. Белая плитка, холодная под босой ногой. Широкая кровать. На столике — поднос с листьями и двумя красными яблочками, накрытыми салфеткой.

Алёна поставила сумку и села на кровать. Роман бросил рюкзак у двери, не разбирая, и вышел на балкон.

Внизу гудели наружные блоки кондиционеров, за ними лежала черепичная крыша соседнего корпуса, за крышей стояли пальмы, а между пальмами виднелась полоска моря. Солнце уже валилось, и небо над водой было бледное, розоватое понизу.

Роман взялся за перила.

— Мы в Таиланде, — сказал он в пространство.

— Ага, — отозвалась Алёна из комнаты.

— Нет. Ты послушай. — Он не обернулся. — Мы. В Таиланде.

В четырнадцать лет он знал наизусть все столицы и половину проливов. Не потому, что задали, а потому, что ничего интереснее вокруг не было. Атлас у него протёрся на сгибах до дыр, и Индокитай он разглядывал чаще прочего — за форму: вытянутые полуострова, рассыпанные вдоль них крошки островов, названия, которые хотелось произносить вслух.

А ещё он где-то вычитал, что Индийский океан — самый тёплый на свете. Не самый большой, не самый глубокий. Самый тёплый. И это почему-то решило всё: если куда-то в жизни и надо попасть, то туда, где тёплая вода.

Попал он туда только в августе пятнадцатого года. Заграница у него до сих пор была одна — Казахстан. Тёща с тестем в Усть-Каменогорске, сын у них на всё лето — это считалось.

А Индийский океан шумел внизу, за пальмами, и до него надо было идти через дорогу.

Алёна вышла и встала рядом.

— Ты сейчас плакать будешь?

— Не дождёшься.

— Будешь-будешь. — Она толкнула его плечом. — У тебя лицо, как у нашего возле витрины с машинками.

Роман подумал и решил, что спорить не о чем.

На перила, метрах в двух от них, села птица.

Коричневая, с чёрной головой, ярко-жёлтым клювом и жёлтым голым ободком вокруг глаза. Лапы тоже жёлтые. Села, повернула голову набок и посмотрела на Романа одним глазом — спокойно, по-хозяйски, как смотрят на нового жильца.

— Ты кто? — спросил Роман.

Птица не ответила и не улетела. Переступила по перилам поближе и заглянула в комнату.

— Она к нам собирается, — сказала Алёна.

— Пусть.

— Ты её потом не выгонишь.

*

К морю пошли вчетвером: через дорогу, мимо лавки с надувными кругами, и сразу на песок.

Пляж оказался огромным. Не бухта, не полумесяц — прямая полоса, уходящая в обе стороны на километры и упирающаяся в зелёные мысы. От края песка до воды было метров сто, и ближе к воде песок становился мокрым и гладким, как стекло, и в нём отражалось небо. Посреди моря, недалеко от берега, сидел круглый лохматый остров, весь в лесу, — шапка, забытая на воде.

Людей было мало. Пара человек у воды, гидроцикл, вдалеке воткнутые в песок красные флажки.

Паша снимал всё подряд: остров, мыс, волну, Вику, Вику на фоне волны, пальму, гидроцикл, снова Вику. Потом сунул ей телефон, стянул футболку и, ничего не говоря, побежал в воду прямо в шортах.

Песок под ногой скрипел.

Не хрустел, а именно скрипел — тонко, чисто, как снег в двадцатиградусный мороз. Роман остановился, шаркнул ногой, послушал и дальше пошёл уже нарочно, с шарканьем.

Море было не как на картинках. Не синее и не гладкое — зелёное, живое, и оно работало. Волна шла тремя рядами: вставала, заворачивалась и падала с грохотом, и от неё по мокрому песку ехала пена, и следом ехал звук — длинный, шипящий, будто где-то совсем рядом очень большое стравливает пар. Звук не прекращался ни на секунду. Он просто был.

Вика пошла в воду спокойно, длинными шагами, как ходят по своему огороду. Алёна присела на корточки и потрогала волну рукой, как проверяют воду в ванне.

— Тёплая, — сказала она с обидой. — Ром, она тёплая. Это неправильно.

— Это правильно. Он самый тёплый.

— Кто сказал?

— Атлас.

Вода дошла Роману до колена, потом до бедра. Тёплая, как в ванне, и мутноватая от песка. Он сделал ещё несколько шагов, до пояса, и остановился.

Плавать Роман не умел. Знали это все трое, давно, и ничего особенного никто в этом не видел: он умел стоять там, где достаёт дно, и получать от этого полное удовольствие. Так он и стоял.

Волна била его в живот и откатывалась, утаскивая песок из-под пяток, и приходилось всё время переступать, чтобы не завалиться. Ощущение было превосходное.

Метрах в двадцати впереди Паша нырнул под гребень и вынырнул с той стороны, отфыркиваясь.

— Рома! Тут по грудь всего!

— Мне и тут хорошо!

— Ну ты даёшь!

— Мне. И тут. Хорошо!

Алёна подошла и встала рядом, по колено.

— Слушай, — сказала она, глядя вдаль. — А ведь красиво до одури.

— Угу.

— Нет, ты посмотри. — Она вытянула руку. — Вон там всё розовое, тут зелёное, а между ними ничего нет вообще. Просто пусто — и всё.

Волна ударила, отошла, ударила снова.

— Ром.

— М.

— Ты доволен?

Он не ответил, потому что отвечать было нечего.

*

Ужинать пошли на улицу. Паша сказал, что не для того летел шесть часов, чтобы есть в отеле.

Кафешек вдоль дороги было столько, что выбор превратился в отдельное мучение. Прошли мимо шести, вернулись к третьей, решили, что у пятой веселее, и в итоге сели у второй — там на входе стоял аквариум с живыми крабами, а под потолком крутился вентилятор размером с колесо. На стене под лампой сидели два геккона и ели мотыльков.

Меню было с картинками. Роман честно попытался разобраться и понял, что не сможет: слов он не знал, а все картинки выглядели одинаково прекрасно.

— Том ям, — сказал он наконец и ткнул пальцем. — Про него все пишут. Берём.

Официантка что-то спросила и посмотрела на них с интересом.

— Спрашивает, острый или нет, — перевёл Роман и ответил за всех: — No spicy. No spicy, please.

— Правильно, — сказала Вика.

Суп принесли в металлической кастрюльке над горелкой. Он был мутновато-оранжевый, в нём плавали креветки, грибы, помидоры, листья и кусочки чего-то деревянного, что есть было нельзя, о чём никто не догадался, пока не начал жевать.

Роман попробовал первым.

Это не было похоже ни на что. Кисло, солоно, сладко и всё-таки остро, несмотря на «ноу спайси», — всё одновременно, и при этом почему-то очень хорошо.

Алёна съела ложку и сказала, что теперь понимает, зачем люди летают.

Вика съела ложку, помолчала и сказала, что дома такое не сваришь, потому что половины этого дома нет.

Паша съел три ложки, положил ложку и с недоумением заглянул в кастрюльку.

— И всё?

— Что «и всё»?

— Это острое?

— Паша, мы просили не острое.

— Так а зачем? — Он развёл руками с искренней обидой. — Мы же в Таиланде.

С этого вечера Паша заказывал только spicy и ел его спокойно, с удовольствием, как дома ест борщ. Острое он любил всю жизнь, и Таиланд оказался первой страной, которая его в этом поняла.

— Всё, — сказала Вика Алёне вполголоса. — Теперь его отсюда не увезёшь.

— Моего тоже, — сказала Алёна. — Только его держит не острое, а «посмотреть всё».

Пили фреши. Роман взял манговый, Алёна ананасовый, Вика какой-то зелёный из непонятного, а Паша попросил принести самый странный — и ему принесли стакан густой розовой жидкости, которая оказалась лучшей из четырёх. Что это было, так никто и не выяснил.

*

Домой шли уже в темноте. Паша сказал, что ложиться сейчас нельзя: уснёшь в восемь — проснёшься в три и будешь смотреть в потолок, а это он и дома умеет. Надо сходить на море ещё раз — посмотреть, какое оно ночью.

Ночью оно было чёрное и громкое.

Пляж не освещался. Свет от дороги кончался у самого края песка, дальше начиналась темнота, и оттуда шёл всё тот же шум прибоя — только теперь его стало гораздо больше, потому что смотреть было не на что.

— Тихо, — сказал вдруг Паша. — Стоять.

Он присел и включил фонарик на телефоне.

В белом пятне на песке сидел краб. Маленький, с пол-ладони, почти прозрачный, песочного цвета, на длинных тонких ногах, с глазами на палочках. Глаза торчали вверх, как перископы, и смотрели сразу во все стороны. Секунду он не шевелился. Потом сорвался и побежал боком, неправдоподобно быстро, оставляя за собой строчку крестиков, и пропал.

— Видали? — прошептал Паша. — Он же как торпеда.

— Их тут полно, — сказала Вика. — Ты под ноги посвети.

И правда: стоило приглядеться, весь песок между ними и водой оказался исчерчен следами, а на границе света то тут, то там что-то смещалось.

Паша охотился на них минут двадцать.

Делал он это всерьёз: пригибался, светил, замирал, подкрадывался, накрывал ладонью — и три раза подряд промахнулся, потому что краб уходил туда, куда Паша даже не смотрел.

— Он же боком! — возмущался Паша шёпотом. — Он боком бежит! Почему я не могу это предугадать?

— Потому что ты думаешь как охотник, — сказала Алёна.

— Я и есть охотник.

— На лося. А лось боком не бегает.

Паша подумал и признал, что не бегает.

С четвёртого раза он его взял. Аккуратно, двумя пальцами за панцирь, и поднял в свет. Краб растопырил ноги и медленно шевелил ими в воздухе, а глаза-перископы поворачивались, разглядывая Пашу снизу.

— Ты смотри, — сказал Паша тихо. — Красавец какой.

Песчинки облепили ему пальцы. Он подержал краба секунд десять, присел и опустил на песок. Краб коснулся земли и исчез мгновенно, будто его выключили.

— Куда?! — сказал Паша. — Я же тебя толком не сфотографировал!

— Он не нанимался, — сказала Вика.

У ворот отеля под фонарём стояла машина — оранжевая, до неприличия оранжевая, японский седан, посаженный так низко, что между порогом и асфальтом не прошла бы ладонь. Колёса на огромных литых дисках.

Паша остановился и обошёл её кругом.

— Так, — сказал он. — А как он через лежачего полицейского-то ездит?

— Никак, — сказал Роман.

— Он же не может.

— Он и не должен. Он должен вот так стоять.

Паша подумал.

— Логично, — согласился он. — Красиво жить не запретишь.

Было полдевятого вечера. Через дорогу, за пальмами, шумело море, и Роман, засыпая на белых простынях под гул кондиционера, успел подумать, что теперь можно ходить к нему каждый день — утром, вечером, ночью, сколько захочешь.

Мысль была такая хорошая, что он с ней и уснул.

Глава 2. Майна

Завтракали на террасе под навесом.

Белые плетёные кресла, стеклянные столики, бетонный пол с дорожкой из вмурованных ракушек, за низкой оградой — дорога, за дорогой — пальмы и море. Утро было свежее, умытое, и солнце пока только примерялось.

Между столиками ходили птицы. Не воробьи — те тоже были, но вели себя скромно, — а вчерашние коричневые, с жёлтыми клювами. Ходили они не как птицы, а как персонал: неторопливо, вразвалку, заглядывая под стулья и проверяя, всё ли в порядке.

Одна дождалась, пока немец за соседним столиком повернётся к жене, подошла к его тарелке, спокойно вынула оттуда кусок ветчины и ушла с ним, не прибавляя шагу.

Немец повернулся обратно и долго смотрел на тарелку.

— Вот это работа, — сказал Паша. — Ни одного лишнего движения.

— Майна, — сказал Роман. — Скворец такой. Тут их держат за воробьёв.

— Это наша, — сказала Алёна. — С балкона.

— Откуда знаешь? — спросила Вика.

— По наглости.

— Тогда она и наша тоже, — сказала Вика и посмотрела на мужа.

По дороге за оградой прошёл автобус. Его не было видно за кустами, только слышно — низкий долгий гул. Кофе в чашках мелко задрожал.

— Большой, — сказала Алёна, не поднимая головы. — Туристический, наверное.

Паша обернулся. Над кустами как раз проплывала крыша двухэтажного автобуса с синей полосой.

— Ты как?

— Ногами, — сказала Алёна.

— Она у нас барометр, — объяснил Роман.

— Барометр — это погода. — Алёна намазала тост. — А это автобус.

*

После завтрака пошли гулять — просто так, без всякой цели, вверх по улице и обратно, потому что смотреть хотелось на всё.

На повороте стояло дерево, перед которым все четверо остановились и простояли минут пять.

Роман знал слово «баньян», но слово ничего не объясняло. У дерева не было ствола. Вернее, стволов было штук двадцать, и они срослись в одну бугристую стену, а сверху, с веток, спускались тонкие рыжие верёвки — десятками, сотнями. Одни уже дотянулись до земли, вросли в неё и начали толстеть. Другие ещё висели в воздухе и чуть покачивались. Корни у подножия расползались по тротуару и взламывали плитку. Дерево никуда не торопилось, но рано или поздно явно собиралось забрать себе всю улицу.

— Это одно дерево или много? — спросила Вика.

— Одно, — сказал Роман. — Спускает корни с веток, встаёт на них и идёт дальше.

Вика посмотрела ещё.

— Мне не нравится, — сказала она.

— Почему?

— Оно ползёт.

— Ему бы к тёще в огород, — сказал Паша мечтательно. — Сам бы забор вырос.

— Я маме передам, — сказала Вика.

— Не надо маме.

*

К полудню небо стало таким синим, каким дома не бывает никогда, с белыми плотными облаками, и море из зелёного сделалось сине-бирюзовым, а на песок стало больно смотреть. Босиком по нему можно было только скакать, поджимая пальцы, от полотенца к воде.