Тени русской революции

Геннадий Есин

Тени русской революции

Часть 1. Фальстарт

Глава 1

Поступки и высказывания исторических лиц основаны на документальных источниках (см. библиографию). Второстепенные обстоятельства, диалоги и действия реконструированы или изменены в соответствии с логикой сюжета.

***

«В марте 1917 года при погроме Петроградского охранного отделения на Мытнинской улице сгорели многие агентурные дела секретных сотрудников. В преобладающем большинстве — на буквы «А» и «М»». — Из заключения Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств.

Глава 1. Воскресенье, 12 мая 1907 года. 8:47 утра. Скотленд-Ярд

Кабинет старшего инспектора Лестрейда находился в боковом крыле Нового Скотленд-Ярда на набережной Виктории и выходил окнами не на набережную Темзы, как у начальства, а на Дерби-Гейт, откуда с утра до вечера доносился грохот колёс, цоканье подков и перебранка извозчиков, карауливших седоков у Вестминстера. В последнее время к ставшей привычной многоголосице добавились рычание моторов и гнусавые гудки автомобильных сигналов, словно у вырвавшихся на улицы механических тварей начался брачный период.

Лестрейд подошёл к открытому окну. Внизу, у перекрёстка, притормозил матово-чёрный, как катафалк, мотор, выбросив облако сизого вонючего выхлопа. На открытом переднем сиденье сидел шофёр в чёрной кожаной куртке и таких же брюках; очки-консервы были лихо вздёрнуты на козырёк фуражки. Лестрейд так и не научился разбираться в марках машин, чьи названия звучали как клички собак.

Судя по тому, как машину занесло при остановке, она двигалась быстрее положенных двадцати миль в час, а с такой скоростью её не догнать ни конному, ни тем более пешему констеблю.

Лестрейд пришёл в Ярд в выходной день, потому что вчера вечером, когда он уже собрался уходить, курьер из министерства внутренних дел доставил ему папку из грубого серого картона с красным штемпелем «Confidential». Он расписался в регистрационной книге и, увидев приколотую к папке полоску синей бумаги с подписью помощника комиссара сэра Мелвилла Макнагтена, понял, что бумаги предназначались именно ему, а не Специальному отделу.

Инспектор отпер сейф, вынул папку, развязал тесёмки и достал отпечатанный на «Ундервуде» «Обзор революционных волнений в Российской империи».

Старшему инспектору пришлось побывать в России. Зимой 1903 года проездом, в составе полицейской миссии, следовавшей в Японию. Лестрейд проехал почти всю страну, и этого факта оказалось достаточно, чтобы коллеги начали считать его экспертом по России и загадочной русской душе. Инспектор не спорил. Ну не рассказывать же, что из всей поездки ему запомнилась переправа через Байкал: продиравший до костей мороз, лязг и визг, с которым манёвровый паровоз заталкивал вагоны на палубу парома «Байкал», и судорожный скрежет льдин, обдирающих с бортов ледокола последнюю краску.

Описание происходивших в Российской империи событий начиналось с 1905 года. Сообщения напоминали фронтовые сводки, расстрел мирной демонстрации перед Зимним дворцом, стачки в Иваново-Вознесенске, восстание на броненосце «Потёмкин», уличные бои, баррикады.

Трудно было поверить, что эти драматические события произошли в одной стране менее чем за год. Даже сводки с англо-бурской войны в своё время не казались Лестрейду настолько страшными: тогда в Африке шла настоящая война, а здесь на узких улочках Москвы свои били шрапнелью по своим.

Дверь кабинета приотворилась, и в проёме возник дежурный сержант Томас Барнс — молодой, начинающий лысеть ирландец, с застывшим выражением удивления на лице, которое не раз выручало его при получении нагоняев.

— Доброе утро. Ваш чай, сэр, — Барнс поставил на край стола чашку. — Извините, сэр, сегодня цейлонский «Ассам» без бергамота.

Лестрейд кивнул и прочитал вслух: «Темы обсуждения: отношение к Государственной думе; роль профсоюзов; вооружённые выступления и экспроприации».

— Экспроприации, — пробормотал он.

— Сэр? — остановился Барнс, уже коснувшийсядверной ручки.

— Это вооружённые налёты, сержант.

— Надеюсь, не у нас, сэр?

— Упаси боже.

Барнс кивнул и вышел. Лестрейд вернулся к отчёту. Внизу страницы, красным карандашом было написано: «Наблюдать. Не вмешиваться».Подписи не было, почерк был не Макнагтена — незнакомый.

В приложении значилось: «У РСДРП отмечается острый недостаток финансовых средств. На организацию и проведение съезда поступило триста фунтов от германских социал-демократов, тысяча семьсот фунтов заняты под расписку у американского миллионера Джозефа Фелса, восемьсот фунтов...»

Инспектор раздражённо отложил папку. В конце концов, какое ему дело до чужих денег? Однако…

Лестрейд взял карандаш и, сложив триста, тысячу семьсот и восемьсот, получил сумму в десять раз превышающую его годовой заработок.

Он снова раскрыл папку и перечитал: «... острый недостаток средств...».Нищие революционеры собрались бы в Гайд-парке, в «Уголке ораторов», а эти арендовали Братскую церковь — не самое дешёвое место, и оплатили проживание почти трёмстам делегатам. Значит, деньги есть. И немалые.

Глава 2

Андрей Шевцов прибыл из Филадельфии на грузовом пароходе. Денег на билет не было. По рекомендации представителя профсоюза International Seamen’s Union его взяли помощником кочегара — за еду и полтора фунта с выплатой в порту прибытия.

Но сразу после швартовки в Ливерпуле боцман вышвырнул его котомку на мокрый причал и, прорычав: «No union — no pay», вместо расчёта сунул ему под нос здоровенный кулак.

Адрес лондонского пансиона записал на бумажке и дал Андрею Джон Келли, портовый докер, добавив на русско-английском: proletarii vse stran unites.

Получив записку от своего дальнего родственника из Штатов, хозяйка, миссис О`Коннор в долг подселила Шевцова в комнату на втором этаже к типографскому наборщику из Москвы, часовщику из Вильно и недоучившемуся студенту-медику из Дерпта.

В первый же вечер, дымя ядрёными самокрутками, они заспорили до хрипоты. Печатник доказывал, что без легальной, думской работы рабочая партия обречена. Студент возражал, мол, любой парламент — переливание из пустого в порожнее и потому обман. А революцию делают не депутаты, а вооружённый народ, и привёл в пример Парижскую коммуну, где взамен регулярной армии вооружили пролетариев и ремесленников.

В первых числах мая к ним зашёл мужчина лет сорока, с подстриженной по моде бородкой клинышком, в добротном английском костюме-тройке, с тросточкой и в котелке. Назвался Ильёй. С каждым уважительно поздоровался за руку.

Сказал, что по поручению ЦК обходит зарегистрированных политэмигрантов. Поинтересовался житьём-бытьём. После вызвал неразговорчивого Шевцова в коридор покурить. Угостил дорогой папиросой и закурил, упрятав пылающую спичку в сложенные лодочкой ладони. Шевцов понимающе хмыкнул. Поговорили. Илья пригласил Андрея тринадцатого мая прийти на съезд в церковь на Саутгейт-роуд и неожиданно дал на проживание деньги, объяснив, что в партии занимается финансовой поддержкой нуждающихся товарищей.

***

Зал Братской церкви быстро заполнялся делегатами, съехавшимися не только из России, но и со всей Европы. К началу заседания распорядитель в мятом сюртуке объявил, что зарегистрировалось триста тридцать шесть участников с решающим голосом.

Андрей, не зная языка, долго плутал по лондонским улицам и опоздал к началу съезда на пару часов. У входа в здание церкви его остановили трое хмурых парней с красными повязками на рукавах.

— Мандат, — потребовал высокий, мазнув цепким взглядом по боковым карманам брезентового пыльника Шевцова.

Среди делегатов, куривших на свежем воздухе, Андрей узнал «Никитича» — в декабре 1905 года инструктировавшего боевые пятёрки «Трёхгорной мануфактуры».

«Никитич» отвёл Шевцова к председателю мандатной комиссии. Тот записал его фамилию, имя, отчество в особый журнал с пометкой: «… допущен на съезд как гость под поручительство Красина Л. Б.». Хотя сам Андрей был уверен, что находиться здесь у него поболее прав, чем у некоторых сидящих в зале. Ведь он представлял здесь не себя, а дружинников, павших на московских баррикадах и рабочих Московско-Казанской железной дороги, расстрелянных семёновцами генерала Мина.

Шевцов занял массивный табурет, подпиравший, открытую настежь, дверь. Познакомился с сидевшими рядом Сергеем Аллилуевым и Николаем Шварцем. Спросили: кто-откуда.

— Из Филадельфии, что в Америке.

***

Но сперва были баррикады на Малой Бронной, где дрались до последнего патрона. Потом на Звенигородском шоссе его нагнали конные городовые, едва не растоптавшие разгорячёнными лошадьми. Затем военно-полевой суд и, поскольку взяли без оружия — вместо виселицы определили поселение в Забайкалье.

В бега подался, едва с Аргуни сошёл лед. Вода вдоль берега шла чёрная, студёная, грузная. Зашёл — и грудь мгновенно сдавило, словно стальным обручем. В левой руке держал котомку с одёжей, правой грёб, считая гребки, чтобы не думать о конвоирах. Довелось видеть, как на спор, с завязанными глазами, они стреляли на всплеск.

На середине реки ударил выстрел, за ним хлестанул второй. Пули ударили близко, взбивая фонтанчики брызг. Шевцов нырнул и грёб, пока не зашумело в ушах и не стало разрывать изнутри грудь. Вынырнул. Ухватился за проплывающую жердину. Тем и спасся.

Когда еле выполз на поросший чёрным тальником берег и обнаружил, что не бросил, а держит в судорожно сжатых пальцах котомку, уткнулся открытым ртом в сырую, холодную глину и беззвучно захохотал. Потому что доплыл. Потому что ушёл.

В Харбине неделю прятался в китайских кварталах Фудзядяня, пока не раздобыл ворованный паспорт путейца с КВЖД. Добрался до Шанхая. А там — порт. Огромный, грязный, бурлящий, словно котёл с помоями.

Вместо заболевшего кочегара-негра взяли на грузовое судно до Сан-Франциско. Город ещё лежал в руинах после землетрясения. Шевцов подрядился на разбор завалов, связался с местными анархистами. После стычки с полицией махнул через всю Америку, и из Филадельфии пароходом добрался сюда в сырую и хмурую Англию.

Английский Шевцов так и не выучил, ему за глаза хватало ругательств и нескольких обиходных слов: go, bread, money, police. И потом... все эти Америки и Европы с их вымытыми с мылом мостовыми, автомобилями и электрическими фонарями воспринимались им как декорации, которые вскоре снесёт пожар мировой пролетарской революции.

***

В зале очередной оратор рассказывал, что затраты на съезд уже превысили сто двадцать тысяч рублей и если бы не взятые в долг деньги, то не смогли бы ни арендовать эту церковь, ни оплатить проживание делегатов. А ведь в России полно банков — несколько удачных «эксов» — и вопрос был бы закрыт.

— Дельно говорит. Кто выступает? — Андрей тронул Шварца за плечо.

— Данишевский.

Вышел Плеханов — седеющая бородка, безупречный сюртук, выверенные интонации лектора, привыкшего владеть вниманием аудитории. Он резко осудил «эксы», назвав их «организованной анархией».

Выступавший следом Юлий Мартов поддержал Плеханова и призвал отказаться от вооружённых акций в пользу легальной политической борьбы.

— Денежные экспроприации компрометируют российскую социал-демократию в глазах всего цивилизованного мира! — летел по залу высокий, срывающийся фальцет.

Шевцов посмотрел на свои ладони — широкие, мозолистые, с въевшейся металлической пылью. Ему было плевать на цивилизованный мир, не желавший добровольно отдавать деньги на маузеры, на «подогрев» сосланных в Сибирь товарищей и поддержание их семей.

С улицы донёсся металлический стрекот подъехавшего автомобиля. Низкий звук мотора заставил дрожать витражные стёкла. Делегат у окна улыбнулся и сказал громко, с выраженным малороссийским акцентом:

— Буржуи жируют. Надеются на авто удрать от своего могильщика пролетариата.

— Никуда они не денутся, — хрипло отозвался Андрей. — Догоним.

В дверном проёме появился молодой человек в безупречном английском костюме. На Шевцова пахнуло дорогим одеколоном. Вошедший сорвал с переносицы изящное золотое пенсне и принялся лихорадочно протирать запотевшие стёклышки шёлковым платком.

— Так торопился и всё-таки опоздал, — пожаловался он Шевцову. — Чем вы здесь дышите? Накурено — не продохнуть.

— На авто ты что ли приехал, барин? — хмуро спросил Андрей, разглядывая лаковые штиблеты вошедшего.

Молодой человек весело рассмеялся, показав ровные белые зубы.

— Какой я вам барин? Вот мой папаша — да, купец первой гильдии, миллионер, а я только его сын. Но ведь родителей не выбирают, не так ли, товарищ? Будем знакомы, я — Адольф Иоффе, делегат от Крыма, член заграничного бюро ЦК РСДРП. — И протянул Андрею узкую, холёную ладонь.

Шевцов помедлил, осторожно пожал и ответил:

— Андрей Шевцов, сын крестьянина. Дружинник с Пресни.

— О! — глаза Иоффе за стёклами пенсне блеснули. — Вы — герой. Сражались на баррикадах. А я всё больше по бумажной части.

Он достал серебряный портсигар, щёлкнул замочком и учтиво протянул Шевцову: — Угощайтесь, товарищ Андрей. Попробуйте. Наши крымские табаки не хуже турецких.

Шевцов взял толстую папиросу с золотым ободком, размял её пальцами и прикурил от предупредительно зажжённой Иоффе спички. Табак и вправду был хороший — мягкий, ароматный.

По залу прокатились шум и аплодисменты — на трибуну поднимался новый докладчик.

— Ну мне пора «на галеры», — улыбнулся Иоффе.

Дальше выступали социал-демократы из Литвы и Польши, делегаты от Бунда. Монотонные голоса докладчиков тонули в скрипе скамей и разноголосом кашле. Хлопали жидко. Зал гудел. Люди устали.

— Когда Ильич будет выступать? — озадаченно спросил Андрей.

— Ленин уже выступил с утра. Завтра будет делать доклад о Государственной думе, — сказал человек за спиной Шевцова и тронул Андрея за плечо. — Выйдём на пару слов.

Гл