Геннадий Евтушенко.

Грехи наши тяжкие



скачать книгу бесплатно

Алексей снова услышал свое сердце. В груди давило, и это было непривычно. Боль не сильная, но неприятная появилась где-то внутри и сердечко ритмичными толчками напоминало о себе: есть, есть, есть… Обычно Алексей и не чувствовал своего сердца: есть оно или его вообще нет. «Странно, – подумал он, – в такую минуту я ничего не должен чувствовать, а я чувствую. Странно. Может, я уже и не так люблю Таню?» Но в то же мгновение он увидел, как Таня оторвалась от матери и обернулась. Сердце так садануло, что он схватился рукой за грудь. Напряженный взгляд Татьяны был направлен, казалось, прямо на него, но вот он померк, равнодушно скользнул по толпе, и она отвернулась.

«Не увидела, – понял он. – Без очков не увидела. Наверное, просто почувствовала мой взгляд, или мне хотелось, что бы почувствовала. Но не увидела. Может, к лучшему».

Алексей осторожно выглядывал из-за плеча огромного грузина, столбом громоздившегося перед ним. Лена всё плакала, Анатолий топтался у неё за спиной, как боевой конь, рвущийся в атаку, но сдерживаемый сильной рукой кавалериста. Олег, уже простившийся с родственниками, терпеливо ожидал окончания этой грустной процедуры и рассеянно поглядывал по сторонам. Таня всё не уходила. «Ждёт? Может меня ждёт? Тешь, тешь себя надеждой». Эти тщеславные мысли переплетались в голове Алексея с горьким чувством разлуки. Когда второе захлёстывало, сердце начинало давить сильнее, и он со страхом думал: «Вот шлёпнусь сейчас в обморок, всем весело будет! Дамочка эта, что слева стоит, заорёт, толпа расступится, а Юрьевы всей семьёй бросятся к нему. Первая – Татьяна. Упадёт к нему на грудь. Зарыдает, запричитает… Тьфу, дурь какая! Придёт же в голову! Танюшка уезжает, а он тут дурью мается, фантазии разводит»!

Таня к этому времени оторвалась, наконец, от матери и утонула в крепких отцовских объятиях. Высокий, широкоплечий Юрьев прижал к себе тонкую девичью фигуру дочери, на мгновение замер, поцеловал её куда-то в висок и легонько оттолкнул от себя. Что-то коротко сказал. Алексей настолько хорошо знал своего друга, что и без звука понял его слова: «Всё, иди. Удачи, и помни нас». Таня ещё раз обернулась, скользнула взглядом по толпе и, взяв Олега под руку, шагнула к посту таможни.

«Вот и шагнула в другую жизнь, – подумал Алексей. – Всё. Теперь всё. И навсегда». Он ещё постоял немного, подождал, пока Таня с Олегом пройдут таможенный пост, и, тяжело повернувшись, побрёл к выходу.

Выйдя из толпы, последний раз обернулся, но увидел только голову и поднятую вверх руку Юрьева, махавшего куда-то в глубину уже чужого пространства. Теперь спешить было некуда.

Аэропорт жил своей жизнью, машины подъезжали, уезжали. Люди шли на посадку, большей частью молчаливые, сосредоточенные, деловито катили чемоданы на колесиках, тащили за руки сонных детишек, поглядывали на часы. «Успеете, родные, все успеете. Без вас не улетят». А из зала прилёта, вываливалась толпа весело гомонящих людей. Прибывшие оживлённо делились впечатлениями со встречавшими.

Здесь то и дело слышались возгласы, смех. Хлопали дверцы машин, в воздухе витала голубоватая дымка выхлопных газов. Но Алексей всего этого не замечал. Он вышел из аэропорта и побрёл по обочине к своей машине.

Вот и всё. Таня улетела. Чувство было такое, будто жизнь закончилась. Умом-то он понимал, что не закончилась. У него есть жена, сын, внуки, понимал, что будет, как и раньше, ходить на работу, встречать и любить жену, играть с внучатами, обсуждать и решать какие-то проблемы с сыном и невесткой, общаться с друзьями, но всё это для себя он уже определил другим словом – «существование». А жизнь закончилась. Таня, а с ней и жизнь, улетела в далёкую и неизвестную страну АМЕРИКА. Алексей подошёл к тому месту трассы, откуда виден был взлёт самолётов. До них было далеко, и определить тип самолёта было невозможно, но видно было, что самолёты были большие, тяжёлые и лететь могли долго и далеко.

Сердце снова дало о себе знать, и Алексей присел на обочину, прямо в вонючую от выхлопных газов траву, и стал смотреть на самолёты. Взлётной полосы он не видел. Не видел, как самолёты разгоняются, отрываются от земли, сначала плавно, а потом резко взмывают в небо, но всё же это были взлетающие лайнеры, и один из них увозил его Танюшку, его жизнь, в другую, неведомую ему жизнь, в Америку. Конечно, он знал, что были случаи, когда и из Америки люди возвращались. Ощущение, что США – это какое-то чудо заморское и рай земной давно прошло. Но сейчас Алексей был почему-то уверен, что Олег, а значит и Таня, не вернутся. И именно это сейчас было главным. Теперь надо было учиться жить без неё. Правда, последние два года они практически не общались. Только иногда он тайком караулил её у дома или работы и осторожно шёл за ней какое-то время, вздыхая и вспоминая былые времена. Сердце сладко сжималось. Но подойти – ни-ни. Слово он держал. И всё же это была жизнь. Просто он знал, что она рядом. Так часто бывает у любимых: живут в одной квартире, за вечер и двумя словами не обмолвятся, но им этого и не надо. Достаточно того, что они знают: вторая половинка здесь, рядом, и это наполняет жизнь особым смыслом. Слова не главное. Главное – это ощущение родного человека рядом с тобой, осознание возможности в любую минуту подойти, обнять, прижаться, поцеловать, поделиться самым сокровенным и знать, что тебя поймут, – вот эта возможность и ощущение этой возможности больше, чем слова и поступки, и составляют счастье личной жизни. У Алексея давно уже не было никакой возможности не только обнять и поцеловать Таню, но и подойти к ней. Конечно, изредка они встречались у Юрьевых, но общение это было холодным, чужим и тягостным для него. Тем не менее, в эти годы он всё время ощущал, что она где-то здесь, рядом, в одном городе, и он мог изредка видеть её. Это было его счастьем. И он безмерно дорожил им.

И вот теперь он сидит на обочине и смотрит на взлетающие самолёты. Один из них увозил его счастье. А как всё начиналось? Память быстро открутила назад двадцать три года. Он сидел тогда на партсобрании и, как обычно, читал книжку. Терпеть не мог он эти собрания и пустопорожнюю болтовню. Не слушал штатных ораторов, считал собрания потерей времени, но это был безусловный атрибут того, советского бытия. В тот день, не успел он прочесть и пару страниц, как ему передали записку из приёмной. Содержание было кратким: «А. С. срочно к телефону». Что бы это могло быть? Долго он голову не ломал. Срочно, так срочно. Поднял голову, поймал взгляд председателя собрания, жестами показал ему: «Одна минута, к телефону», писать записку в президиум с просьбой отпустить на минуту не имело смысла. Председатель согласно кивнул, Алексей тихонько пробрался к боковому проходу и на цыпочках вдоль стены проскользнул к выходу. Рита, секретарь ректора, ожидала его с трубкой в руке.

– Там какой-то генерал строгий, говорит, срочно Сидорова к телефону. Срочно! Ну, вот я и решилась вас с партсобрания вызвать.

Лёшка улыбнулся.

– За то, что с партсобрания вызвала, спасибо, развеюсь, ну а с генералом разберёмся. Он назвался?

– Да, только слышимость плохая, я фамилию толком не разобрала. Не то Юрин, не то Юркин, какая-то такая.

Но Лёшка и без неё уже понял, кто звонил: его давний, ещё с детства, друг Толька Юрьев. С первого класса они сидели за одной партой, были не разлей вода. Вместе гоняли мяч во дворе, бегали на речку, а потом и на свидания. Бывало, влюблялись в одних и тех же девчат, ссорились, мирились. У обоих не было ни братьев, ни сестёр, они сами были как братья, а может быть, и больше, чем братья. По окончании школы судьба развела их: Юрьев поехал в мореходку – мечту своего детства, а Лёшка поступил в институт здесь же, в Москве. Долгие годы они виделись лишь изредка, когда Анатолий приезжал в отпуск. Он стал моряком-подводником и всё скитался по морям-океанам, а потом военная судьба возвратила его в родные пенаты, домой, в Москву, в академию. Друзья вновь стали неразлучны. Оба женились и теперь дружили семьями. Юрьев нередко звонил Алексею в рабочее время и, если трубку брал не Сидоров, срочно просил его к телефону, представляясь генералом или адмиралом. Лёшка сердился.

– Нужно быть, а не казаться!

Юрьев парировал:

– Скучный ты человек, Сидоров! Как и твоя фамилия. Был бы, в конце концов, хотя бы Сидор[1]1
  1 Сидор – вещевой мешок (армейский сленг).


[Закрыть]
! Это я понимаю. Нужная вещь! А то Сидоров! Очень уж ты правильный! Всё знаешь: что хорошо, что плохо. Что полезно, что вредно! Например: мясо – вредно!

Лёшка сердился.

– Ну что ты хреновину гонишь?

– Ладно, малый назад. Насчёт мяса погорячился. Но жить надо веселее. В этой жизни и показаться иногда не грех. И вообще – для тебя же стараюсь! Представляешь: тебе адмирал звонит, а ты берёшь трубку и говоришь: «Привет, Толян!» Разговариваешь, как с равным! А то и послать можешь! А товарищи по работе слышат, как ты разговариваешь с адмиралом, и что думают? Я ж тебе авторитет поднимаю! Да и к телефону тебя звать – бегом бегают! Так что ты мне за это генеральско-адмиральское шоу ещё должен! А адмиралом я всё равно буду, не волнуйся, дай срок.

Поэтому-то Алексей сразу и понял, кто звонит. Но Толька сейчас далеко, на Тихом океане. У них там ночь. Что бы это могло быть?

Он взял трубку, нарочито серьёзным голосом сказал:

– Сидоров. Слушаю.

– Слушай, Сидоров, – сказала трубка, – собирайся быстрей и дуй в роддом. Ленка родила. Дочку.

Лёшка обалдел.

– Как родила? Рано же ещё?!

– Рано, рано! Никто и не ожидал! А она взяла и родила! Семимесячную. Лиза её в роддом отвезла, думала – на сохранение, а она – бах – сразу и родила!

– А ты откуда знаешь? Я здесь – и не знаю, а ты знаешь.

– Да какая разница, откуда я знаю? Ну что ты телишься? Это я фиг знает где, а ты в Москве! Бери Лизу, она, небось, тоже не знает, что подруга уже мамой стала, и жмите к Ленке, всё узнаете, что там да как, а утром я тебе позвоню, расскажешь. Всё, давай.

И он отключился. Лёшка даже поздравить его не успел. Вот дела, так дела. Все, конечно, знали, что Лена беременна, ждали её ребёнка, но срок-то ещё не наступил! Вроде всё протекало нормально, ничего не предвещало досрочных родов. Правда, Юрьевы были женаты уже три года, а детей всё не было. Врачи говорили, что у обоих со здоровьем всё в порядке, но всё было, как было. А месяцев семь тому назад, когда они в очередной раз завалились вчетвером в «Славянский базар» и начали заказывать выпивку, Лена вдруг говорит:

– Мне белого сухого.

Ну, сухого так сухого. Заказали, а когда официант отошёл, Толя нежно так, по-отечески, спрашивает жену:

– Ты здорова? Может, и в ресторан мы напрасно пошли?

Дело было в том, что их компания, и мужчины, и женщины, прочим напиткам предпочитала водку.

Поэтому-то неожиданное заявление Лены и озадачило присутствующих. А Ленка обвела всех своим вечно загадочным взглядом и спокойно так сказала:

– Здорова-то я, здорова, но, кажется, немного беременна.

Какое-то время все сидели с открытыми ртами и смотрели на неё. Неужели? Неужели свершилось? Первым вышел из оцепенения будущий отец. Огромный Юрьев шумно отодвинул стул и бросился к жене. Оббежал вокруг стола, склонился к ней, обнял своими огромными ручищами так, что Лена сразу потонула в его объятиях, счастливо улыбнулась, зажмурилась и пропищала оттуда, изнутри, из Юрьева:

– Ну, отпусти, теперь со мной нужно нежно обращаться, осторожно. Беречь и лелеять. Пылинки сдувать. Заботиться и всё для меня делать. А я тебе за это сына рожу.

– Ладно, – сказал Юрьев, – я с тебя и так пылинки сдуваю. Один раз в день. Теперь буду чаще. Потом сел на место.

– Неужто правда? Дождались. Напьюсь. Сегодня обязательно напьюсь. И вас приглашаю. А ты, – это уже к жене, – один глоток. Ещё родить надо! Так что пей поменьше, ешь побольше – сына кормить надо!

Они еле дождались, когда принесут выпивку, и тут же Юрьев заказал ещё. Выпили по первой без закуски, а потом и напились – будь здоров. Только Ленка за весь вечер один глоток из своего бокала отпила, а остальное время смотрела на них своими огромными счастливыми глазищами, молчала и не останавливала весёлую пьющую компанию.

Все эти семь месяцев Толя её буквально на руках носил, написал ей распорядок дня, повесил его на видном месте, как на корабле, и требовал неукоснительного соблюдения. Заваливал свою любимую овощами, фруктами и цветами, сам убирал квартиру, мыл посуду и даже гладил.

Лена чувствовала себя хорошо, беременность переносила легко, почти без токсикоза, во всём слушалась мужа, рекомендации врачей выполняла неукоснительно, и вот на тебе – семимесячная, да ещё девка!

На партсобрание Алексей и не подумал возвращаться. Позвонил Елизавете, сообщил ей новость, договорился о встрече и полетел в роддом.

Никуда их, конечно, не пустили. Ни Лену, ни ребёнка они не увидели, только узнали, что роды прошли нормально, мать и дитя здоровы. Написали Лене записку, передали цветы, потусовались под окнами и пошли отмечать событие.

Лёшка вспомнил, как тогда ходил каждый день к роддому, как увидел первый раз в окне второго этажа бледное, но счастливое Ленкино лицо и крохотную Танюшку, как забирал молодую маму с дочкой из роддома, как бурно отмечали они это событие. Правда, имени тогда у ребёнка ещё не было. Толька почему-то решил, что будет обязательно мальчик, как Лена и обещала, и сама была в этом уверена. Поэтому и имена у них в запасе были только мужские. Анатолий хотел назвать сына Сергеем, по своему отцу, Лена – Юрием. Алексей сказал, что ему всё равно – вы родители, вы и решайте, а он ребёнка с любым именем любить будет. Только Лиза сказала:

– Не спешите, ребята, с именем – родится-то девушка.

Толька рассердился.

– Типун тебе на язык!

Но Лиза как в воду глядела, девка и родилась. А Толька совсем не расстроился:

– Девка так девка! Ещё больше любить буду. Представляешь, – говорил он Лёшке, – хорошенькая такая будет! В коротком платьице, ножками топ-топ-топ…

А вырастет – мужики с ума сходить будут! А пацан – следующим заходом. Какие наши годы!

Следующего, правда, не случилось. Зато дочка удалась на славу. А имя Алексей ей дал. Дискуссии по поводу имени продолжались не один день. Родители Лены надеялись на имя бабушки – Лениной мамы, но деликатничали. Второй-то бабушки не было и им казалось, что в память о ней Анатолий захочет дать новорожденной имя своей мамы. А Толя с Леной не хотели их обижать и имя дать нейтральное. Но попробуй выбери!

Перебрали вместе с Лизой кучу имён – всё не то. Лёшка долго молчал, потом ему надоело это пикирование, и он решительно сказал:

– Ладно, мальчики и девочки, помучились и хватит. Будет Таня.

И все почему-то сразу согласились. Почему Таня? Он помнил, что когда-то в его детстве очень популярной была песня, которая начиналась словами «Татьяна, помнишь дни золотые?». Эти слова завораживали Алексея. В то время песни запрещённых Вертинского и Петра Лещенко записывали на рентгеновских снимках и продавали из-под полы. Дома Алексей эти песни слышать не мог, родители были законопослушны, но у некоторых приятелей такая возможность была, и Лёшка слушал их с замиранием сердца. Автора «Татьяны» Лёшка не знал, но песня в душу ему крепко запала. Может быть потому, что очень уж красиво под гитару пел её Алька Золотонос – жил в одном дворе с Лёшкой такой великовозрастный парень. Летними вечерами, возвращаясь со свидания, он выносил во двор гитару, садился в палисаднике на лавочку и пел романсы. Пел он, как говорится, с душой. Здесь были «Журавли», «Татьяна», «Как в нашу гавань заходили корабли», «Брызги шампанского» и другие песни того же репертуара. Вся дворовая пацанва собиралась вокруг Альки и с замиранием сердца слушала его. Многие из этих песен в другом месте услышать было просто невозможно. Лёшке больше всего нравилась «Татьяна». И когда Алькин репертуар заканчивался, он неизменно просил его ещё раз спеть «Татьяну». И Алька пел. Песня завораживала Алексея, романтическая его душа туманила глаза, он отворачивался от ребят, пытаясь скрыть наворачивающиеся слёзы, а воображение рисовало необыкновенно красивую Татьяну, с длинными распущенными волосами и грустными глазами. Был он парнем мечтательным, сентиментальным и ему часто представлялся образ песенной Татьяны в реальной жизни. Он любил её, жалел, мысленно разговаривал с ней, и вообще мечтал встретить такую Татьяну и прожить с ней всю жизнь. Само это имя казалось ему загадочным и романтичным. Интересно, что в жизни у него не было ни одной знакомой Татьяны. Может, родители в те годы редко называли так своих дочерей? Наверное, для него это было и к лучшему. А то попалась бы Алексею какая-нибудь знакомая Татьяна, да совсем не такая, какой он себе представлял девушку с этим именем, и пропала бы вся магия и имени, и образа. Но не попалась. В дальнейшем, боясь разочарований, он сторонился девушек и женщин с таким именем. И вот на тебе – случай. Поэтому до какого-то момента Лёшка и не принимал участия в выборе имени новорождённой. Но с самого начала знал, что звать её будут Таней. Так всё и случилось. После очередной жаркой, но неудачной дискуссии по поводу имени новорожденной, он сказал:

– Ладно, мальчики и девочки, помучились и хватит. Будет Таня.

И все почему-то сразу согласились. Так Таня стала Таней.

Девочка росла крепенькой и здоровой. В восемь месяцев стала на ножки и пошла. Непоседливая – жуть. Глаз да глаз за ней нужен. Белокурая бестия.

– Ну держись, мужики, – говаривал Анатолий, подбрасывая свою красавицу к потолку. Лена сердилась, а Танька заливалась весёлым смехом.

Сидоровы частенько гостили у счастливых родителей, и маленькая Татьяна не слезала с колен Алексея. Лена сердилась.

– Не балуй мне ребёнка!

На что Алексей обычно отвечал:

– Вы родители, вы и воспитывайте, а мне и побаловать можно. Не каждый день видимся.

Никаких памперсов тогда не было, Алексей не раз уходил от Юрьевых обписанный, а Лена с ехидцей замечала:

– Говорила тебе, не балуй ребёнка. Вот и будешь теперь обписанный ходить!

Но Лёшка не обращал на это внимания. Таня была чудо-девка, и все в ней души не чаяли. А уж как Толя её любил – словами не перескажешь. Лена притворно вздыхала и говаривала:

– Кто я теперь? Уж и не знаю. У мужа на первом месте дочка, на втором Сидоров, а я прачка да поди-подай.

Пелёнками и правда была завалена вся ванная и балкон, а стирала и гладила их Лена, казалось, круглые сутки.

Время шло, Таня росла, Юрьевы и Сидоровы дружили. Сын Алексея и Лизы Денис был уже большим и не требовал к себе особого внимания. Учился он неплохо, занимался спортом, почти всё лето проводил в спортивных лагерях, а во время учебного года дома не засиживался. После школы, наспех перекусив, бежал на улицу к ребятам, потом на тренировку. Занимался мало, но учился хорошо, во всяком случае, без троек. Ни Алексей, ни Лиза не докучали ему нотациями, не заставляли сидеть над уроками и были редкими гостями в школе. Они считали, что Денис растёт нормальным парнем – честным, неравнодушным, сильным. Его рассказы о несправедливости и предвзятости некоторых учителей воспринимали с пониманием и не читали длинных нотаций о морали и нравственности. Они знали, что всё, о чём Денис рассказывает, бывает. И не только в школе. «Проза жизни» – так они это называли и готовили сына к взрослой жизни без иллюзий и приукрашивания действительности. Страна катилась к перестройке, и Денис уже видел явные противоречия между тем, что говорилось в школе, и тем, что было на самом деле. С детской прямотой и принципиальностью он задавал порой такие вопросы Алексею, что нередко ставил его в тупик – как отвечать? Уже всё или почти всё кругом было ложь и обман. Вот и найди здесь такую серединку, такой ответ, чтобы сын и честный был, и рос патриотом своей страны, а не за бугор с малолетства глядеть начал.

Трудно было, ох трудно. Денис нажимал на родителей.

– Вот если страна наша такая хорошая и всё в ней самое лучшее, что же вы с мамой только иностранные шмотки носите?

Простой вопрос, а попробуй ответь правильно! Частенько приходилось юлить и отвечать, что, мол, подрастёшь – узнаешь, а пока учись хорошо.

Иногда после посиделок с Юрьевыми на кухне и кухонной болтовни Денис с серьёзным видом говорил Алексею:

– Пап, по-моему, тебе надо выйти из партии, зачем тебе такая партия?

– Зачем? Попробуй выйди!

Это теперь легко рассуждать. А тогда? Семью-то кормить надо! Приходилось отшучиваться:

– Вот когда ты войдёшь, я выйду.

– А я и не войду. Я даже в комсомол вступать не буду. У нас только подлизы и блатные вступают.

– Да ты до комсомола ещё не дорос! А насчёт подлиз и блатных… Откуда ты знаешь?

– Знаю! Думаешь, я маленький? В школе всё видно. Да и ребята постарше много чего рассказывают. И во дворе пацаны говорят.

– Ладно, подрастёшь, посмотрим, а пока учись лучше.

Юрьевы тоже любили Дениску. Анатолий нередко, потрёпывая чуб Дениса, говаривал:

– Ты, Дениска, на девчат не очень заглядывайся. Тебе невеста вот растёт, – кивал на крохотульку Таню. Показывал большой палец. – Во жена будет!

Алексей прикрыл глаза. «Что это я жизнь перебираю? От Танюшкиного рождения до Дениски? Помирать собрался? Или думать больше не о чем? – Вздохнул. – Решай лучше, как жить дальше. Без Тани». Он смотрел на лётное поле, покрытое лёгкой утренней дымкой. Невысокое солнце ещё не грело, но земля не успела остыть за короткую летнюю ночь. На сочной траве, густо покрывшей землю, поблёскивали капельки росы. От придорожных столбов на землю ложились косые тени, и в этой тени росинки были крупнее, мелкая травка клонилась под их весом. Где-то рядом крутился шмель, и жужжание его крыльев периодически заглушало шум проносившихся мимо автомобилей. А самолёты всё продолжали взлетать, и Алексей до боли в глазах всматривался в их силуэты. «Вон оно как получилось. Толя, хоть и шутя, всё сватал Танюшку Денису. А в жизни? Денис давно женат и со своей Любушкой воспитывает двоих детей. А Таня стала моей любовью. Моей любовницей». Ему не нравилось это слово! Ненавидел его! Но куда деваться? Как это ещё назвать?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное