Геннадий Ерофеев.

Самый большой подонок



скачать книгу бесплатно

Пару месяцев назад я не посмел, не решился поднять на Волика игрушечную лопатку, но подсознательная, изначально заложенная, быть может, в каждом разумном и неразумном живом существе агрессия бродила, клокотала и искала выхода. И в конце концов нашла, правда, вылившись всего лишь в некий суррогат убийства.

Странная вещь: нам легче сделать бяку близкому или знакомому человеку, чем сподличать по отношению к чужому. Такова оборотная сторона приятельских отношений. Нечто вроде известной формулы: бей своих, чужие бояться будут. Но она не совсем годится для иллюстрации того, что я имею в виду. И уж совсем не подходит к тому, что тогда сделал я. Я собрался навредить Волику, рассчитывая испытать ощущения, максимально приближенные к тем, что испытывает человек, убивающий себе подобного, при этом заменил убийство нанесением выбранной жертве менее существенного вреда. Я смоделировал более мягкую ситуацию, дабы причинённое зло не привело жертву к, выражаясь на арго Исполнителей, полному финишу.

Воспользовавшись тем, что мой трехколёсный красавец был более массивным по сравнению с велосипедом приятеля, я разогнался, догнал Вольку, лихорадочно сучившего ногами на примитивном, не имевшем даже цепной передачи «досветовом» драндулете, и врезал ему передним колесом, что называется, по заднему мосту. Допотопный экипаж опрокинулся набок, а Волька вылетел из седла и ударился лицом о бордюрный камень, сильно рассеча губу и потеряв два молочных зуба. Я лицемерно оправдал наглый наезд досадной оплошностью, вызванной царившей на дорожке толчеёй и неразберихой…


3. Третья пощёчина от Вомб


Ещё одна предоставленная матушкой Вомб передышка, ещё несколько проведённых наедине с тьмою межвременья минут (?) – и меня повели на последнюю очную ставку с Волькой Кочновым. Вомб не ошиблась и на этот раз, безжалостно протащив меня по отрезку жизни, отмеченному трагической развязкой в судьбе моего приятеля и выбранному мистической женщиной в качестве ударной концовки, призванной эффектно завершить драматический экскурс в прошлое.

Я уже догадался, что предстоит прочувствовать и увидеть, когда отстранённым сознанием и взглядом вчуже наблюдал за самим собой, вышагивающим по сочной траве под пронзительным июньским солнцем, висевшим в совершенно безоблачном, как нельзя лучше подходящем для полётов небе. Раздвоённое восприятие вскоре исчезло, и по прихоти матушки Вомб я, словно на эшафот, вновь забрался на затравевший бруствер, окаймлявший учебный лётный центр Департамента. Внизу, как в неглубокой тарелке, лежали недоеденными кусочками приземистые служебные здания старинного грунтового аэродрома. Здесь нам, стажёрам некоторых подразделений ДБ, прививали простейшие навыки пилотирования, заставляя летать на примитивных реактивных машинах. Большинству из нас впоследствии так и не довелось встретиться с этими слишком шумными и, по нашим понятиям, не очень надёжными летающими ящерами. Однако такие «ретроспективные» полёты прекрасно вырабатывали реакцию и закаляли мышцы и кости в естественных перегрузках.

Аэродром был древним как цивилизация.

Его построили не слишком далеко от города, не предполагая, что урбанистские щупальца когда-нибудь дотянутся сюда. Прошли годы, и хрипящий насквозь прокуренными лёгкими город добрался-таки до этого райского местечка. Ещё чуть-чуть – и он подмял бы под себя зелёный островок лётного поля, отравленная протоплазма расползающегося во все стороны мегаполиса неизбежно поглотила бы наш уютный аэродром, и даже всесильному ДБ пришлось бы переносить один из своих загородных «институтов» к чёрту на кулички. Но город споткнулся о канал, к которому примыкал аэродром, и вот уже несколько лет не решался форсировать водную преграду, чтобы с отвоёванного плацдарма продолжить дальнейшее наступление на природу. А пока грохочущий мегаполис накапливал силы для решающего броска. На невысоком, но крутом берегу выстроились угрожающей тевтонской «свиньёй» мрачные здания, среди которых выделялся высоченный небоскрёб, сверкающий в лучах июньского солнца, словно хвастающийся надраенными доспехами беспощадный рыцарь, приведший огромное урбанистическое войско для сокрушения последнего рубежа матушки Природы.

Стоя на вершине бруствера, я вдыхал чудесные медвяные ароматы полевых цветов, периодически перебиваемые смрадом красноватой гари от взлетающих на форсаже самолетов, сносимой в мою сторону ласковым летним ветерком. Иллюзия реальности или реальность иллюзии, воссозданной матушкой Вомб, была полной, безупречной.

Пилотировать грохочущие летающие гробы мы не любили, тем более плохо разбирались в их устройстве и материальной части. Кто-то из стажёров шутливо называл реактивные полёты «обременительной забавой».

Годам к восемнадцати-двадцати наши с Воликом Кочновым пути-дороги разошлись, и он перестал входить в число моих приятелей. И вдруг судьба-индейка вновь свела нас, причем свела под крышей Департамента. Правда, мы оказались в разных отделах и почти не виделись друг с другом. Но список на реактивные полёты был общим для всех стажёров, и нам с Волькой по удивительной иронии судьбы выпало упражняться на одном и том же самолёте.

В тот день мы летали без инструктора. Выполнив несложное упражнение, я посадил машину и в радужном настроении присоединился к группе уже отстрелявшихся стажёров, отдыхавших в стороне от взлетно-посадочной полосы (ВПП) на пышной и сочной июньской травке. Некоторые втихую покуривали, другие перекидывались в картишки, третьи сражались на тесном поле карманных шахмат, четвёртые занимались праздной болтовнёй, пятые молча лежали, жуя травинки – словом, каждый развлекался, как умел.

Я присоединился к весёлой компании, скучковавшейся вокруг неподражаемого Матюши Пепельного. Здесь дискутировался в основном животрепещущий вопрос о технических характеристиках и потенциальном моторесурсе новой аэродромной буфетчицы, которую никому из стажёров пока не довелось таранить в ближнем бою, ограничиваясь лишь полётами на параллельных курсах.

Тем временем Волик забрался в самолёт, пилотское кресло которого ещё хранило тепло моей, тогда худой, задницы, и поднял машину в воздух. На форсаже он взмыл в небо почти вертикально и, набрав необходимую высоту, приступил к выполнению простенького полётного задания. Он летал значительно лучше остальных и в отличие от большинства по-настоящему увлёкся грубо ревущими опасными машинами. Сегодняшними полётами заканчивался лётный сезон, затем нам предстояло уйти в отпуска. Со свойственным чемоданному настроению нетерпением мы ожидали окончания полётов.

Внезапно я подскочил как ужаленный. С самолётом творилось неладное. Картишки и сигареты были отброшены, все взоры обратились к судорожно дергающейся машине Волика, как бы в стремлении поддержать в небе вышедший из-под контроля летательный аппарат. Все невольно подумали, что Волька не катапультируется из-за того, что под ним лежит этот чёртов город с многомиллионным населением. Типичная, банальная ситуация, известная по рассказам очевидцев, книгам, фильмам и прочая и прочая – ситуация, давным-давно ставшая ёрнической пародией на самоё себя. Правда, когда это наблюдаешь собственными широко раскрытыми глазами, когда контур самолёта предельно чётко вырисован на идеальной синеве бездонного лазурного неба, и вдобавок осознаёшь, что всего несколько минут назад именно ты сидел в этой самой машине, лишь по счастливой случайности не взбрыкнувшей и милостиво разрешившей благополучно приземлить её, происходящее начинает восприниматься трагедией вселенского масштаба.

Наверное, Волик хотел спасти жителей города. Он потерял время, пытаясь отвернуть самолёт. Теперь ревущий зверь уходил в сторону от более страшного, чем он сам, урбанистического хищника. Казалось, пришла пора катапультироваться, но либо с Волькой что-то случилось, либо из беспорядочно кувыркающегося самолёта невозможно было прыгать. Тревожное ожидание затягивалось. Мы переглянулись с Матюшей Пепельным, и наши глаза честно сказали друг другу:

– Полный финиш…

Не сговариваясь все помчались к брустверу, а бегать мы, будущие спецагенты, умели хорошо. Только это дурацкое умение было сейчас совершенно ненужным: самолёт Волика преодолевал последние сотни метров над городом, но его неотвратимо несло на гнусный небоскрёбишко, на две головы самодовольно возвышавшийся над уступавшими ему в росте остальными домами, прилепившимися к краю крутого берега.

Это зрелище преследует меня до сих пор. Левое крыло самолёта огромным серебристым стеклорезом по диагонали прочертило фасад небоскрёба, как спички ломая алюминиевые переплёты окон и оставляя за собой мириады вспыхивающих на ярком солнце осколков зеркального стекла. Всё это, несомненно, впечатляло, но нанесённый небоскрёбу ущерб был незначительным. А вот самолет после скользящего удара развернуло и ещё сильнее завертело в воздухе. Его продолжало уносить в сторону от города, но ни единого вздоха облегчения не вырвалось из наших уст, даже когда стало ясно, что опасность для горожан мегаполиса миновала: мы в тупом оцепенении ожидали катапультирования Вольки.

Но чудес не бывает. Беспорядочно кувыркаясь, самолет уже над нашим берегом нелепо завис в воздухе примерно в километре правее аэродрома, а затем камнем стал падать вниз. Он рухнул в чудом сохранившееся неподалеку от лётного поля болото. Молча стояли мы на гребне бруствера, потрясённые увиденным, но не успевшие в полной мере осознать совершившуюся на наших глазах трагедию. Однако её финальный аккорд ещё не прозвучал.

Внезапно болотная жижа разверзлась, образовав цилиндрическую воронку, подсвеченную изнутри адским тёмно-красным пламенем, и вслед за тем ужасающей силы взрыв потряс мирные окрестности, выдавив мощной ударной волной остатки зеркального остекления злосчастного небоскрёба и разметав по земле нашу молчаливую компанию. Так пришёл к своему полному финишу бедняга Волик – Рогволд Кочнов…

Свет в глазах померк, дальнейшее я вспоминал отстранённым сознанием. А дальнейшее было ужасным.

С немыслимыми, нечеловеческими ухищрениями специальная комиссия установила, что авария произошла из-за какого-то протекшего бачка с жидкостью. Техник и инструктор получили мощные пинки под курдюк, меня же все поздравляли со счастливым спасением: если бы моя очередь на полёты была первой, полным финишёром стал бы не Волька, а я.

Я с трудом воспринимал происходящее, будучи близок к обмороку. Перед глазами вдруг предстал крошечный циферблат прибора, контролирующего злосчастный бачок или его содержимое, показывавший, что этот третьестепенный элемент или агрегат машины не совсем исправен. Вероятно, он испортился незадолго до моей посадки. До того как покинуть кабину, мне следовало проверить показания приборов и доложить о всех неисправностях бедолаге технику. Но этот паршивый циферблат проектировщики доисторического реактивного птеродактиля засунули в самый низ приборной доски, едва ли не под коленки пилоту, в полном соответствии с невысокой значимостью прибора. После посадки я находился в эйфорическом настроении и, желая поскорее присоединиться к загорающим на травке приятелям, легкомысленно не придал значения его показаниям, просто-напросто забыл о своих обязанностях, до предела поглощённый собственными радостными ощущениями. Сыграло роль и то, что Волька более других был лётчиком – в том понятном каждому смысле, что являлся одним из тех многочисленных наездников, которых абсолютно не интересуют вопросы и проблемы технического обслуживания. Нас, таких, было большинство – в будущем нам предстояло заниматься деятельностью несколько иного рода, и готовились мы к другому. Но так или иначе, а я стал косвенным виновником гибели Вольки. К тому моменту я давно забыл о своих детских фантазиях о расправе над Волькой на безлюдной Земле. Совершенно искренне, не лицемеря ни перед людьми, ни перед собой, я могу утверждать, что моя небрежность являлась случайной, спонтанной, непреднамеренной. Но успокаивая себя таким образом, я могу говорить лишь о таком себе, какого мне дано знать. Как и каждый человек, я не умею проникать в своё подсознание, а что на самом деле замышляло оно по отношению к Волику в тот злополучный июньский день, знает только Господь Бог…

Да, не отвертелся я от встречи с другом далёкого детства. Вомб Ютер заставила меня заново пережить (или в действительности прожить – ей виднее) три маленьких кусочка моей прошлой жизни, в каждом из которых рядом со мной присутствовал Волька Кочнов. Кто из нас двоих был настоящий, подлинный в ретроспективных сеансах матушки Вомб, а кто нет, действительно ли одного из нас или сразу обоих возвращали в прошлое, или же медсестра умело воспользовалась имевшейся в моём мозгу информацией, создав на её основе рельефную фантасмагорическую реальность и с умыслом продемонстрировав фантасмагорию мне, – как говорится, я мог только гадать, а она не сказала. Но даже без достаточного основания я склонен был полагать, что и в самом деле побывал в прошлом – настолько острыми были испытанные ощущения, настолько чётко и выпукло были очерчены окружающие предметы и настолько терпкими, словно запах солончаков в пустыне, были удивительные ароматы прежних времён, в которые я трижды ненадолго погружался.

«Ольгерт, останавливайся хоть иногда и наслаждайся ароматом роз, принесённых дуновением ветра из Прошлого, но при этом остерегайся оцарапаться об их больно жалящие шипы», – частенько говаривал я самому себе. Человек всегда боится времени, зато время не боится никого на свете…

Жуткая, невыразимая тоска захлестнула меня, и моё измученное сознание стало медленно, будто светильники перед началом сеанса в кинотеатре, угасать, хотя прокрученное матушкой Вомб «кино» уже закончилось.

Но тут, как и положено по окончании киносеанса, вспыхнул яркий свет.


Глава 12


В буквальном смысле заново рождённый матушкой Вомб и в ускоренном темпе повзрослевший, я снова стоял на белой упругой плитке пола живой и невредимый и соответствующий по всем параметрам Ольгерту Васильеву нынешнему. Хотя, окажись я в другом возрасте и в другой ипостаси, каким образом смог бы я определить, что я не тот, прежний Ольгерт? Скорее всего, никак, и я воспринимал бы своё новое состояние как естественное и единственно возможное.

Сомнение в собственной идентичности неожиданно обратило меня к давним, никогда не прекращавшимся попыткам осмысления человеческой жизни в масштабах Вселенной и субъективности, иллюзорности её восприятия человеком. Я много размышлял над этим, отталкиваясь от соображений, наработанных, как мне, наивному дилетанту, открылось позднее, древним философом Гераклитом Эфесским – тем самым, который известен широкой публике знаменитой сентенцией «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку».

Однако, открыв уже давно открытое и дилетантски развив идеи профессионала в приложении к одной из возможных космологических моделей Вселенной, я получил неожиданный результат, поколебавший содержащееся в высказывании философа утверждение. А попутно пришёл к парадоксальному выводу о конечности или бесконечности, прерывности или непрерывности, повторяемости или неповторяемости человеческой жизни.

Ход моих любительских рассуждений был таким.

Представим замкнутую и конечную (но при этом безграничную) так называемую пульсирующую Вселенную, то есть имеющую космологические характеристики, позволяющие ей проходить через бесконечно большое число циклов расширение-сжатие. Каждый раз по завершении очередного цикла она предстаёт несколько иной, обновлённой, но с тем же неизменным набором составляющих её элементов, частиц. Поскольку в описываемой конечной Вселенной число частиц тоже конечно, то конечно и число всех возможных комбинаций этих частиц. Каким бы огромным число частиц ни было, рано или поздно их комбинации будут исчерпаны, даже если для этого и потребуется чудовищное количество циклов расширение-сжатие (пульсаций). После того как все мыслимые комбинации и сочетания частиц будут исчерпаны, Вселенная неминуемо начнёт повторять самоё себя.

Теперь представим конкретного человека, живущего в конкретном, произвольно взятом цикле расширение-сжатие в рассматриваемой нами Вселенной. Человек спокойно (или, если хотите, беспокойно) проживает свою нескладную, недолгую жизнь и, естественно, умирает. После его смерти проходит колоссальное количество циклов и сумасшедшее время и, наконец, снова возникает Вселенная, где положение всех составляющих её элементов в точности повторяет комбинацию частиц цикла, в котором жил и почил в бозе наш герой (или, если хотите, мученик). Вследствие полной идентичности циклов неизбежно возникнет человек, полностью идентичный своему страшно далёкому предшественнику из страшно далёкого прошлого. В свете вышесказанного, он проживёт жизнь, в самых мельчайших подробностях совпадающую с жизнью давным-давно умершего двойника. А известно, что полная модель какого-либо субъекта или объекта является самим этим субъектом или объектом. Как выражается Шеф, без подмесу и без подмены. Следовательно, нужно вести речь не о двойниках, а об одном и том же человеке. И вот мы с тихим ужасом начинаем осознавать, что этот человек будет существовать постоянно, непрерывно, поскольку, умерев в одном цикле и будучи положенным во гроб, он как труп и как мертвец не почувствует пропасти времён, отделяющих один идентичный цикл от другого, отделяющих завершившуюся первую жизнь от второго рождения. А затем последует третий идентичнный цикл, четвёртый и так далее.

Восприятие этим человеком своей жизни будет зависеть от того, сможет ли он каким-то образом различить многократные «субжизни». Если сможет или хотя бы будет осведомлён о реальности феномена повторяющейся Вселенной, то будет ощущать себя рождающимся, живущим, умирающим и сразу же (в собственном восприятии) рождающимся снова, то есть существующим (субъективно) непрерывно (!) – до тех пор, пока будет существовать взрастившая его удивительная пульсирующая Вселенная. Если же человек не сможет различить многие жизни (а, думается, при их полной идентичности такая задача принципиально неразрешима), то будет ощущать себя проживающим всего одну жизнь. Внешнему же, стороннему наблюдателю (например, обитателю другой вселенной) наш мученик-герой покажется человеком, проживающим со своеобразными сверхдлительными «перерывами на отдых» бесконечное количество абсолютно похожих жизней или, если выразиться более точно, такое их количество, которое уложится во время существования его уникальной Вселенной. Многочисленные же состояния нашего гипотетического героя, не являющиеся полностью идентичными, но весьма близкие, сходные и отличающиеся лишь незначительными мелкими деталями, по идее, должны будут вызывать у него и его неполных аналогов хорошо всем известное ощущение «дежа вю» (то есть уже виденного и пережитого ранее) вследствие «просачивания» и перекрытия, наложения друг на друга почти одинаковых состояний. Вопрос в том, найдётся ли где-нибудь Вселенная, способная выдержать чудовищное количество циклов расширение-сжатие…

Вот такие сумасшедшие мысли пронеслись в моей голове, пока я стоял на белом квадрате, глядя, как отцепившаяся пуповина исчезает в чреве матушки Вомб. После чудесных метаморфозов, приперченных моими бредовыми фантазиями, напрашивался невесёлый вывод о невозможности достоверного определения нынешнего моего статуса. Сообщить истинную информацию о произошедшем со мной во время психоделического действа, в которое вовлекла меня Вомб, мог только некто, наблюдавший меня со стороны. Лишь одно не вызывало сомнений: чувствовал я себя сейчас как побитая собака или тяжело раненная «кукла».

– Можешь присесть на кушетку, – милостиво разрешила Вомб. В её голосе проскальзывали интонации удовлетворения: она если и не сломила до конца мою волю, то значительно ослабила способность к активному сопротивлению.

Я доковылял до кушетки и повалился на простыни лицом вверх. Несколько секунд тупо рассматривал забранный фигурными плитками потолок, привычно ощупывая глазами его морщинки, складочки и загогулинки, и вскоре обнаружил плохо замаскированный глазок видеокамеры. Зажмурился, создавая иллюзию уединения, и некоторое время воспринимал только шорохи, сопровождавшие одевание покинувшей массажный стол медсестры. Мне вдруг пришло в голову, что какой бы странной и демонической женщиной ни была Вомб Ютер, для меня предпочтительнее, если бы мной занималась она, а не пакостный карлик Лапец.

– Ну что, Лохмач, обжёгся ветром прошлого? – раздалось прямо над головой гнусавое кваканье.

Я вздрогнул и разлепил отяжелевшие веки. Неизвестно как проникший в палату Лапец стоял подле кушетки и, победно скалясь, с вызовом смотрел на меня.

– Ничего, бывает хуже, – с пониманием ответила за меня Вомб из своего угла.

Я приказал мышцам резким рывком перевести тело в боевую стойку, но они, родимые, не откликнулись на отчаянный призыв и со скрипом и видимой неохотой всего лишь перевели меня в сидячее положение. Навыки выживания и рукопашной борьбы были – временно или навсегда? – утеряны, в чём лишний раз пришлось убедиться. Лапец со скептической ухмылкой наблюдал за моими по-стариковски замедленными и неловкими движениями.

– Неплохо ты его подготовила, – свивая руки в женскую косу и потирая липкие ладони, уважительно произнёс карлик. – Теперь я уверен, что он не пробьёт изоляцию.

– А я вот не уверена, – расчёсывая роскошные волосы, обеспокоенно заметила Вомб. Роли поменялись: карлик стал настроен более благодушно, а его недавний скепсис передался медсестре.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11