Геннадий Ерофеев.

Самый большой подонок



скачать книгу бесплатно

Вода всколыхнулась и опала. Уровень её в соответствии с законом Архимеда понизился, и стало видно, что около половины объёма ванны заполнено продолжающей изливаться из крана гнусью. Поднимающийся от воды пар наконец донёс до ноздрей жуткое зловоние.

Я буквально выпрыгнул из ванны и бросился одеваться. Я был не в себе, иначе просто схватил бы одежду в охапку и выбежал вон. Нет – как последний идиот я принялся напяливать шмотки, будто своей основательностью, размеренностью и методичностью педанта надеялся остановить глистообразную мерзость. Но бледная кишка заструилась из крана ещё быстрее. По комнате распространялась нестерпимая вонь.

В лихорадочной спешке я впрыгнул в джинсы, натянул носки и схватился за «свиноколы». Тошнотворная масса живых кишок, свиваясь в кольца и петли, тяжело ворочалась в ванне, грозя перевалить через край. Подавив рвотный спазм, я вбил ступни в «свиноколы», и в этот миг то, что являлось передней частью или, если можно так выразиться, началом бесконечного червя, медленно переползло через борт ванны и в изнеможении свесилось до самого пола – так свешивается безвольная рука сердечника либо гипертоника, которому стало плохо в чересчур горячей воде.

С перекошенным от омерзения лицом я снова попятился к топчану. Свешивающийся конец слепого червя был теперь толщиной с человеческую руку! Эта дрянь разбухала, увеличивалась в размерах, вырываясь из крана на свободу!

Качнувшись как маятник, скользкая гадина судорожно задышала невидимым ртом – так дышит вынырнувший на поверхность уставший ныряльщик.

Я не мог тронуться с места, не мог даже оторвать взгляд от дурно пахнущего гигантского глиста, а моя правая рука не желала хватать «спиттлер», хотя я не уставал мысленно повторять славное имя уникального пистолета, не раз и не два выручавшего меня в опасных ситуациях.

Хриплое дыхание лоснящейся от слизи гадины постепенно успокаивалось, становилось реже и глубже. На несколько секунд мокрая кишка приостановила качание маятника и неподвижно повисла перепендикулярно полу, словно собираясь с силами. Затем она испустила такое отвратительное протяжное кряхтение, что меня вывернуло наизнанку.

Медленно, с частыми остановками и даже с возвратом назад, кишка начала подниматься вверх, дрожа от напряжения и не переставая кряхтеть и стонать. Её потуги сопровождались мерзкими шипящими звуками – тварь то ли дышала, то ли испускала газы. Приподнявшись примерно на полметра над бортом ванны, живая кишка застыла в воздухе, слегка покачиваясь из стороны в сторону, будто приготовившаяся к нападению кобра.

У этой твари была голова!

Не-е-т, всё во мне противилось называть головой то, чем оканчивалась бледная, как корни огородных сорняков, кишка. Слово «голова» ассоциируется со словом «думать» – а что могло думать будто покрытое соплями утолщение, призванное «интеллектуально обслуживать» несколько десятков метров одноообразной, разбитой на повторяющие друг друга членики плоской кишки, какие сокровенные мысли могли проноситься сейчас в мягком сыром набалдашнике, венчавшем бесконечное омерзительное туловище?

Снова послышалось протяжно-шипящее «х-ххх-а» – и меня вытошнило на плиты пола, куда уже вываливались змеящиеся петли и кольца переполнившей ванну многометровой мрази.

Сферическая, как у свиного цепня, головка (так называемый сколекс) достигала у этой твари размеров крупного кулака, а формой напоминала головку опийного мака или… батисферу. Такая же шаровидная, с четырьмя тёмными глазками-иллюминаторами и шапочкой-люком на макушке-полюсе. Фланцы глазков-иллюминаторов были образованы бахромой, состоящей из плотно посаженных мелких крючков, чье прикосновение я, вероятно, и испытал на себе, когда нежился в ванне. Голова гадины плавно переходила в усеянную горизонтальными складками-морщинами шею, а дальше начиналось составленное из неисчислимого количества полупрозрачных члеников дурное, словно Кантовская бесконечность, липкое туловище…

Гигантский глист дёрнулся в сторону растекшейся по полу моей блевотины – так один человек чисто рефлекторно бросает взгляд на выплюнутые другим человеком остатки мяса, выковырянные из зубов после плотного обеда. Не успел я задуматься о способе питания гадины, как сколекс гигантского цепня вернулся в прежнее положение и подался ко мне. Всеми фибрами съёжившейся гуттаперчевой души я ощутил, как омерзительный глист недобро рассматривает, придирчиво и заинтересованно изучает меня пустыми, словно сгустки первозданной вселенской тьмы, глазами.

И тогда, выбрав паузу между следующими чередой рвотными спазмами, я что есть мочи закричал, призывая на помощь единственную верную защитницу, к которой в трудную минуту всегда обращается каждый нормальный человек, если он ещё не превратился в нелюдь:

– Мама!


Глава 6


Мой громкий крик больше подействовал на меня самого, нежели на глиста, своим бесстыдно оценивающим взглядом подавляющего мою волю. Приложив чудовищное усилие, я стряхнул оцепенение и опрометью бросился к двери.

И вовремя. Мокрая масса шевелящейся требухи, продолжавшей струиться из крана, растекалась по полу, грозя отрезать мне путь к отступлению.

Срывая ногти, я отодвинул задвижку и выскочил в полутёмный коридор. Я бежал куда глаза глядят, а с потолка, со стен – отовсюду обрушивались на меня неизвестно как проникающее сюда кряхтенье гигантского червя, усиленное металлическим коридорным эхом. На развилке ноги инстинктивно повернули в галерею, ведущую к пыточному бункеру. Но и здесь обнажённым слуховым нервам не было спасения от производимого червём шума.

И тогда я прекратил бессмысленные попытки убежать от себя, перешёл на шаг и тупо побрёл по коридору, держась его середины. Через некоторое время заметил, что бреду в полнейшей тишине.

Проходя мимо одной двери, я ощутил дуновение невидимого сквознячка. Он дул мне навстречу и за считанные секунды достиг ураганной силы, совершенно затормозив продвижение. Он явно гнал меня назад, ярился, гневался за моё тупое упрямство, раздражаясь всё больше и больше. Но поворачивать оглобли мне не хотелось. Прикрывая глаза от колкой, словно ворсинки стеклянной ваты, чёрной пыли, которой яростно стегал меня этот странный «самум», я топтался на месте.

И тут из-за угла навстречу первому ветру вынырнул второй. Какое-то время ветры боролись друг с другом, затем их мощный встречный напор вызвал к жизни миниатюрный чёрный смерч, закруживший меня волчком. Почти вслепую я нашарил ручку ближайшей двери и укрылся за ней. Миновав пустой предбанник, отворил тяжёлую металлическую створку и неуверенно переступил порог.

Сердце ёкнуло – я обнаружил себя стоящим на бетонном полу пыточного бункера дёртиков. Нет, меня занесло сюда не случайно: меня заставили прийти именно сюда. Кому же и зачем понадобилось, чтобы я прошлёпал рифлёными свиноколами по своей старой блевотине? У меня в голове уже забрезжила смутная догадка – первая перемена блюд, поданная на дегустацию разуму из подвальной кухни подсознания. Покамест на щербатой тарелочке сиротливо возлежал тривиальный плоский блин. Даст Бог, со временем он превратится в пышный пирог полного знания, украшенный затейливыми виньетками гармонических нюансов. А может, и не превратится. Как говорится в одной старинной поговорке, ответ знает только ветер…

Год с небольшим назад я наблюдал здесь казнь Чмыря. Сейчас мне было неприятно вспоминать, как я расстреливал его палачей. А делал я это исподтишка, спрятавшись за дырчатым люком воздуховода, не рискнув выйти с дёртиками на открытый бой. Это произошло будто вчера – настолько живы были воспоминания.

Рядом за дверью бушевал искусственный, как в аэродинамической трубе, ураган, снова подставлять ему лицо не хотелось. Но и в мрачном бункере, где воздух казался пропитанным безысходным отчаянием и чадом горелого человеческого мяса, где шершавый бетон стен запечатлел экспонированные ярким пламенем пожиравшей людей печи апокалиптические фрески с наслаивающимися друг на друга страшными сюжетами мучительных смертей, и где пол всегда был забрызган мозгом несчастных «кукол», оставаться я не хотел.

Я толкнул дверь, но она не шелохнулась. Толкнул сильнее – она стояла неколебимой стеной. С короткого разбега я нанёс по двери чудовищной силы «сандерклэп». С таким же успехом я мог пинать Матушку-Землю.

Размявшись, оправил пёрышки и оглянулся на печь. Я не очень бы удивился, разожгись она вдруг сейчас сама собой.

Поколебавшись, продвинулся в глубь помещения и повернул ручку дырчатого люка. Ручка вращалась свободно, перемещая язычок запора и даже, как полагается, немного люфтила, однако люк не открывался. И в следующую секунду до меня дошло, что мне его никогда не открыть: по всему периметру он был наглухо приварен к вмурованному в бетон фланцу.

Мне стало ясно, что и неподдающаяся дверь, и заваренный люк – всего лишь хлипкие досточки в условном штакетнике палисадника. Это не настоящая силовая ограда, а всего лишь символ, направляющий и указующий знак.

Я вернулся назад – к стене, на которой помещался пульт управления печью. Не вполне осознавая, что мне нужно, прикоснулся к пыльной панели, машинально надавил кнопку и передвинул вверх оканчивающийся шаровидной рукояткой рычаг.

Заслонка печи со скрежетом поднялась – я даже вздрогнул от неожиданности.

Печь смотрела на меня с открытым зёвом, я смотрел на неё с открытым ртом. Но открылся ли мне путь к спасению? Наивно было бы так считать. И всё-таки я должен был лезть в печь.

Чёрная дыра раскрытого зёва печи казалась входом в новое измерение. Некоторых не затащишь в шахту или пещеру: боязнь замкнутого пространства – одна из наиболее часто встречающихся фобий.

Забравшись на невысокую на входе в предпечье эстакаду, я согнулся в три погибели и протиснулся внутрь печи. Здесь оказалось довольно просторно: в противном случае тележка с казнимым не поместилась бы в этом «предбаннике Преисподней». В чернильной темноте едва удалось разглядеть отверстие вытяжного воздуховода, увы, слишком узкое…

Снаружи вдруг донёсся характерный стрёкот храповика и нарастающий гул катящейся по рельсам эстакады тележки. Я едва успел отшатнуться и вжаться всем телом в боковую стенку, как металлический катафалк с разрывающим барабанные перепонки грохотом на полной скорости вкатился в печь и ударился передком о невидимое препятствие.

От мощного удара металлический склеп наполнился сажей и пылью. Я чихнул, потом ещё раз, и ещё. Словно инициированный моим чиханием, раздался протяжный, продирающий до печёнок скрежет, завершившийся тяжким ударом. Оглушённый, я размазывал по лицу вызванные едучей сажей слёзы, а когда наконец продрал глаза, они столкнулись с непроницаемой могильной тьмой. Заслонка сама собой опустилась, отрезав меня от внешнего мира. Свет почему-то не проникал сюда даже сквоь фигурные вырезы в её нижнем крае, повторявшие контуры вдававшихся в печку рельс.

Я попытался вслепую нашарить скрытые люки, методично ощупывая металлическую стенку, покрытую слущивающимся нагаром. Обследовал её всю, дойдя до угла, но не обнаружил и намека на проём или замаскированный люк. Повернул налево, вытянул руки перед собой, словно слепой, и, не отрывая их от стенки, осторожной шаркающей походкой начал перемещаться к осевой линии рельс.

И в то самое мгновение, когда ладони ощутили пустоту и я интуитивно почувствовал, что вплотную приблизился к эфемерной границе, отделяющей тьму нашего белого света от мистической тьмы потустороннего мира, чьи-то цепкие влажные пальцы больно ухватили моё правое ухо.


Глава 7


Я вскрикнул одновременно от испуга и боли, покачнулся, сошёл с места и вдруг почувствовал, что куда-то лечу. Под ложечку закрался сладкий холодок. Поскольку не было видно ни зги, это напомнило мне ночную выброску затяжным. Занятие не из приятных и притом весьма опасное. Затяжной прыжок длился уже несколько секунд – после падения с такой высоты от человека остается дешёвый набор костей или мокрое место. Будто в страшном сне, когда срываешься с крутого обрыва в бездну, я съёжился и подобрался в ожидании смертельного удара, и…

В спортивном городке одного высшего учебного заведения, где я проучился неполных два года, стояли огромные качели, перекладина которых достигала высоты нижнего края окон третьего этажа. Катались на них лишь отчаянные смельчаки – и то после нескольких банок пива. И как удалось уговорить покататься на этом восьмом чуде света симпатичную библиотекаршу – до сих пор остаётся для меня загадкой. Видимо, студенты её заболтали, особенно напирая на то, что «лётчика-испытателя» обязательно пристёгивают к сиденью ремнями, гарантирующими полную безопасность. Были, были там привязанные к трубам какие-то полуогрызки-полуобрывки истёртых и засаленных ремней, но явно ненадёжные и не предназначенные для выполнения не свойственных им функций.

Раскатывали пионерку качельного воздухоплавания вчетвером. Для порядка повизжав, будто её дефлорировали, молоденькая библиотекарша затем вошла во вкус и захлебнулась восторженным воплем «Ещё, ещё!» приближающегося высотного оргазма. Студенты хорошо знали своё дело и вскоре раскатали качели так, что сиденье с вцепившейся в него библиотекаршей начало вставать к крайних точках дуги вертикально, на мгновение зависая в воздухе, а потом со свистом перемещаясь к другому пику. Оргазм, так сказать, следовал за оргазмом. Наверное, от удовольствия девица замочила трусишки, если, конечно, они на ней были.

Но кайф красотки продолжался недолго – на третьем или четвёртом ходе этого жуткого маятника старые ремни неожиданно лопнули.

Красотку вынесло с сиденья вверх и вперёд. Её протестующий крик на несколько секунд приостановил бурную жизнь студенческого спортгородка, переведя всё вокруг в режим немой сцены. Описав широкую дугу, девица ударилась о стену находившегося неподалёку здания, ударилась нехорошо (если вообще можно удариться хорошо!), неудачно: попала низким лобиком в край оконного проёма, который и раскроил её стриженную под мальчика глупую головку. Тело же, продолжавшее двигаться по инерции, неловко развернулось в воздухе, и нелепо болтающиеся, словно у тряпичной куклы, ноги несчастной куколки внесло в широкое окно. Затем уже мёртвая библиотекарша стала падать спиной вниз туда, где на окаймлявшей здание бетонной дорожке стоял пришедший на работу маляр, с раззявленным ртом наблюдавший её прощальный полет. За падающим телом, явно не поспевая за ним, тянулся серебристый шлейф осколков разбившегося вдребезги стекла. Стекавшие по кирпичной стене мозги, значительно отстав, шли к финишу третьими.

Однако призёрами этой сумасшедшей гонки им не сужден было стать.

Довольно большой, не менее метра в длину и полуметра в ширину, кусок оконного стекла с неровными и острыми как бритва краями спланировал по дуге сухим осенним листом в напряжённом тишиною воздухе и профессиональным движением садиста-убийцы походя пощекотал задранный вверх небритый кадык маляра.

Публика отозвалась на непредвиденный поворот сюрреалистического сюжета стадионным вздохом ужаса и разочарования. «Мяч» не угодил в «ворота», и за первым вздохом последовал второй такой же. А в роли мяча выступила снесённая в один миг голова крепко поддатого маляра, которая по удивительному стечению обстоятельств залетела словно в баскетбольную корзину в стоявшее рядом ведро с белилами, вызвав при этом массу белых брызг. Обезглавленный маляр ещё несколько секунд в раздумье раскачивался подпиленным деревом, продолжая сжимать в руке длинную малярную кисть, древком упирая её вертикально в землю, как средневековый воин копьё, а затем медленно рухнул вниз и распластался поперёк девушки, улегшейся на жёсткий бетон асфальтовой дорожки несколько раньше его. Как поётся в одной старой песне: «мне качели надоели – я пойду на карусель».

На следующий день, когда ломали гигантские качели, я вскользь услышал, что ремни были подрезаны специально. Таким жестоким способом одна из студенток отомстила библиотекарше за то, что та неосмотрительно трахалась с кем не положено…

… и ноги мои мягко коснулись грунта, пола или иной опоры, словно я не падал целую минуту, а просто спрыгнул со стула.

Будто по мановению волшебной палочки тьма рассеялась, и я обнаружил себя стоящим посередине огромной клетки, забранной крупноячеистой металлической сеткой. Вдоль стен, образуя букву П в плане, стояли в два ряда полуметровые стеклянные колбы, помещённые в открытые деревянные ящики. В воздухе висел раздражающий горло неприятный запах, однако ему было далеко до миазмов ванной комнаты.

Я медленно обошёл по периметру своё новое пристанище, но так и не понял, каким образом очутился внутри него. Клетка не имела дна, а проволочные стены начинались от самого пола. К клетке не вело никакого лаза или склиза, по которому я мог бы свалиться или съехать сюда, а стенки и потолок находились слишком далеко от унылых серых бетонных панелей и сводчатого потолка, едва различимых в полумраке явно подвального помещения. Не обнаруживалось также никаких следов обладателя потных пальцев, едва не сломавших мне ухо несколько минут назад.

От нечего делать я повторно обследовал узилище, на этот раз более тщательно. Дверь вскоре обнаружилась – она была встроена в не заставленную колбами торцовую стенку и, судя по всему, открывалась вверх, перемещаясь по направляющим. Поднять её мне не удалось. Я заметался по клетке как занозивший лапу тигр в зоопарке, обдумывая создавшееся положение. Сходство с полосатым хищником было бы полным, обнажи я ствол дремавшего в подмышечной перевязи «спиттлера», прекрасно заменявшего мне острые клыки и когти. Однако моя правая рука начисто утратила благоприобретённый хватательный рефлекс и, по-видимому, всякий интерес к этому грозному оружию. Так закодированный алкоголик видит стакан с вином, но не может взять его и утолить адскую жажду.

Пока я придирчиво-озадаченно разглядывал онемевшую, «отсиженную» руку, из глубины подвала послышался царапающий кончики нервов звук, напоминающий скрипы и визги, обычно издаваемые каким-нибудь примитивным транспортным средством вроде тележки или тачки. Из вязкой полутьмы вплотную к клетке подкатил cваренный из металлических прутьев передвижной тамбур – ну точь-в-точь коридор, по которому тигров и львов выпускают на арену цирка.

Возле странного экипажа хлопотал совершенно пигмейского роста человечек. Гремя громадными ключами и недружелюбно поглядывая на меня сквозь сетку, он что-то гнусаво проквакал себе под нос, неуловимым движением поднял дверцу загона и с лязгом пристыковал к нему тамбур.

Я инстинктивно потянулся поближе к выходу, но вдруг наткнулся на кривопалую заскорузлую ладонь. Человечек за сеткой гадко хихикнул и, увидев, что я в недоумении остановился, убрал руку. Он находился в полуметре от клетки, и секунду назад торчавшая прямо у меня под носом ладонь могла принадлежать только ему, поскольку рядом больше никого не было. Как же он дотянулся до меня с расстояния около двух метров? Озадаченный, я пытался получше рассмотреть человечка, но из-за сетки различал лишь его общие контуры.

Я сморгнул – и в буквальном смысле проморгал движение расторопного человечка: теперь он находился в передвижном тамбуре. Только я успел подумать, что в печке именно он схватил меня за ухо, как человечек оказался рядом со мной.

Это был донельзя грязный карлик ростом чуть более метра, но с непропорциональными туловищу, почти двухметровыми руками, свободно изгибающимися во всех плоскостях словно разваренные макаронины. Если бы туземец не выглядел таким чумазым, я бы предположил, что он заявился сюда прямо из сауны, после которой, как известно, кости размягчаются как лапша. Двухметровые ручищи-макаронины аборигену явно мешали, и он беспрерывно пытался половчее пристроить их, придать им приемлемое, удобное и необременительное положение, но это ему, естественно, не удавалось да и не могло удасться в принципе, поэтому карлик постоянно находился в состоянии сильнейшего раздражения, искажавшего его и без того уродливое старческое лицо.

Голова человечка с ярко выраженными гротесковыми чертами производила отталкивающее впечатление. Шишковатый череп карлика был совершенно лысым, отчего торчащие помойными лопухами уши казались ещё более оттопыренными. Маленькие глазки с тухлинкой придавали лицу глуповатое и одновременно зловещее выражение. Гаденькая резиногубая улыбочка, без устали бродившая по коричневому лицу, обнажала большой слюнявый рот, в котором кривые жёлтые зубы, почти сплошь гнилые, росли через одного. Нос человечка, багрово-красный, в сетке фиолетово-пурпурных прожилок, напоминающих причудливый рисунок марсианских каналов, являлся уникальным произведением природы и вызвал в памяти одного знакомого автослесаря, имевшего обонятельный орган, раскрашенный всеми цветами радуги сивушных масел. Корявое как пень туловище карлика поддерживалось худенькими кривыми ножками-хожнями с безобразными лягушачьими ступнями, заканчивающимися судорожно вцеплявшимися в пол длинными узловатыми пальцами. Половой орган карлика, так же как и руки, был ему, что называется велик. Его лиловое, как нос, внушительное навершие свисало из-под замызганных шортов едва ли не до морщинистых колен человечка, являвшего собой живую иллюстрацию бессмертной фольклорной шутки: «Карлик во-о-т с таким членом!».

Кроме шортов на уродце был накинутый поверх голого, дурно пахнущего тела незастёгнутый жилет невообразимой расцветки, снабжённый массой карманов, кармашков и карманчиков и не к месту украшенный непонятными надписями – наверное, такими же идиотскими, как и весь облик уродца. Ну никак этот вонючий кривоногий человечек, весь ушедший в корень, не годился на роль того, кто, по выражению Вольдемара Хабловски, «долбит нам по темячку»! Однако уши он крутить умел, несомненно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11