Геннадий Ерофеев.

Самый большой подонок



скачать книгу бесплатно

Жаба нехотя уползла к стене, и через полминуты Эдуард, опомнившийся и бросившийся ловить «зелёного соглядатая», вернулся на свою «пыточную кобылку» с пустыми руками.

– Как сквозь землю провалилась! – озадаченно сообщил он, поправляя очки.

– Тьфу, как она меня напугала! – честно признался Шеф.

– Я тоже струхнул, – поделился своими ощущениями и я.

Спецкомната располагалась глубоко под землёй и, несмотря на все ухищрения строителей, тут было сыровато. Но скорее всего эта жаба была не из тех, кому нужна влага и всё такое. Понятно, чем это могло для нас пахнуть. И вообще: грош цена и конспирации, и упрятанной под землю спецкомнате, если сюда смогло проникнуть существо размером примерно десять-двенадцать сантиметров.

– К чёрту конспирацию! – устало выдавил Шеф, закуривая.

Минуты две он молча дымил, приходя в себя и собираясь с мыслями.

– Ольгерт, ты отправишься в Сумеречную Зону в качестве «живца без подстраховки», – после долгого раздумья объявил Шеф. – Тебя доставят туда в специально оборудованной машине Дозорной Службы. Спецавтомобиль поведёт твой старый приятель Вольдемар Хабловски. В Дозорной Службе одному ему известно о твоём задании.

– Жабе ещё известно, – тихо вставил Эдуард.

– Плоховато ты в детстве ловил лягушек, – подтрунил над ним Шеф и, повернувшись ко мне, так сказать, закончил абзац: – По прибытии на место ты должен действовать в неплохо освоенном тобою амплуа «живца без подстраховки». Твоя задача-минимум – локализовать створы двух новых «кротовых нор». Задачу-максимум ставить сейчас бессмысленно: полагаю, неизвестные пока обстоятельства спутают все наши карты. Будет уже неплохо, если ты выяснишь, не используются ли вновь открывшиеся «окна» для заброски к нам иновселенских лазутчиков. А если хотя бы кое-что разнюхаешь о целях и намерениях хозяев тоннелей в отношении нас, то о большем и мечтать нельзя.

– «Живец без подстраховки» – тяжёлый режим, – подал голос Эдуард.

– Стар я стал, – посетовал Шеф, – а то бы сам отправился к чёрту на рога. – Он вздохнул, положил сигарету в пепельницу, опять залез в портфельчик и на сей раз извлек одну-единственную фотографию. – Ещё один вариант исхода для идущего на задание Исполнителя, – прокомментировал он, передавая снимок Лаврентьеву.

Эдуард взял фото и стал его изучать.

Пока он с чрезвычайно серьёзным лицом рассматривал фотографию, я угадывал возраст очередного мальчика.

– Этому несчастному не повезло в вашу сторону, Шеф, – непонятно пробормотал Эдуард и протянул фото мне.

Я вгляделся и прищёлкнул языком.

– Что, проняло? – безо всякой подначки спросил Шеф участливо.

– Да уж, это явно не грудняк и не сосунок, – возвестил я.

Коротко хохотнув, Шеф недобро сузил глаза.

– Этого так называемого «мальчика» в униформе дёртиков уже давным-давно отняли от женской груди. – Он отобрал у меня снимок и в хмурой задумчивости уставился на него. – Бедолаге лет восемьдесят, не меньше.

К тому же он мёртв. Надо полагать, от органических причин.


Глава 2


Я проснулся, но продолжал лежать с закрытыми глазами. Меня окружала непроницаемая тьма. Снаружи доносился приглушённый лягз металла, шипение сжатого воздуха и прочие плохо различимые шумы. Лёжа лицом вверх, как в гробу, я постепенно переходил к истинному бодрствованию. Испытывая слабость и плохо соображая спросонья, приподнялся на ложе, и тут вспыхнул свет. Я распахнул глаза и огляделся.

Леденящий ужас охватил меня.

В лицо мне не мигая уставились тухлые косые глаза отвратительной нелюди – кругорота головозадого безобразного.

Не поднимаясь на ноги, я резким рывком выбросил тело из постели и, приземлившись на обе ноги метрах в двух от кругорота, принял боевую стойку.

Но кругорот и не думал нападать на меня. Ухватившись руками за обе щеки, он делал с собственным лицом что-то непонятное. Я оцепенело смотрел на слишком человеческие, не похожие на лапы нелюди, руки, и опомнился лишь тогда, когда увидел расплывшееся в широченной улыбке лицо Вольдемара Хабловски.

Помахивая искусно выполненной маской кругорота, Вольдемар разразился дьявольским смехом.

Подобные идиотские розыгрыши были в его духе. Перенял он эту привычку от меня. Я был знаком с Вольдемаром давно. Он был года на три старше меня и намного талантливее. Но даже его мать говаривала о нём как о человеке с хорошей головой, которая досталась дураку. Из-за крупной, всегда коротко стриженной головы он удостоился клички Юл. А прозвище Дюбель Вольдемар по праву заслужил за страшной силы удар правой, так называемой «рабочей», руки. Юл и Дюбель – этими двумя «кодовыми именами» попеременно, в зависимости от обстоятельств и контекста событий, имели право называть Володеньку его самые близкие друзья. Своей «элегической» головой Юл шутя проламывал дюймовые доски, но никто не осмелился бы назвать его безмозглой скотиной. Да, Вольдемар был непрост, и я мысленно поблагодарил Шефа за то, что на роль доброго дядьки, который последним шлёпнет меня по попке и скажет «Ну, давай!», он выбрал именно Хабловски.

– Мои ребята смастерили, – сообщил Вольдемар, демонстрируя искусно выполненную маску кругорота. – В караулке очумеешь от безделья, каждый развлекается по–своему.

Я протянул ему руку.

– Здорово!

– Здорово, бродяга! – Вольдемар ухватил мою неслабенькую длань своею знаменитой правой.

Некоторое время мы молча состязались. Как всегда, к двадцать пятой секунде я не выдержал напора его гидравлической клешни.

– Всё, Юл, пусти!

– То-то, бродяга! – Вольдемар был рад, что держит форму.

– Я видел плохой сон.

– Опять приснилось, что заболел ревматизмом? – заулыбался Хабловски.

– Да нет.

Я вкратце пересказал ему содержание сна.

Вместо оглашения пространного резюме Вольдемар взглянул на часы.

– Пускай сны толкуют экзальтированные дамочки, для нас с тобой это непозволительная роскошь.

– Где мы?

– Мы в буферной зоне. Внутренний и внешний периметры охраняются. Но для тебя освободили коридор. Пошли на свежий воздух!

Я привёл себя в порядок, подхватил рюкзак с необходимой «шкабарднёй», и мы покинули чрево фуры, в которой я, как Владимир Ленин в опломбированном вагоне, был доставлен к месту великих дел.

Стояла тёплая октябрьская ночь, воздух был свеж и вкусен. Ярко горели южные звёзды.

– Вон караулка! – показал рукой Вольдемар. – Там сейчас никого нет и до твоего ухода в Сумеречную Зону не будет.

Хабловски запер дверцы кабины и грузового отсека и бодро проговорил:

– Ну что, потопали?!

Находившаяся метрах в ста от фуры караулка была не освещена. Вольдемар отомкнул замки и провёл меня в крохотный кабинет.

– Моя персональная каюта, – сообщил он. – Жаль, гальюн на отшибе… Барахлишко поставь сюда и ступай ополоснись, если хочешь. Душ по коридору направо. А я пока соображу закуску.

Душ был крохотный. Я сбросил «свиноколы», разделся и встал под несильные струи. Вода оказалась недостаточно горячей и к тому же отвратно воняла дезинфекцией. И на том спасибо.

Когда я вернулся в каюту, Вольдемар заканчивал нехитрую сервировку. Завидев меня, он нырнул в бар и выставил такую бутылочку, за которую можно было купить эту караулку со всей командой. Естественно, исключая самого Юла.

– Режешь последний огурец? – спросил я.

– Лимоны я порезал заранее, – усмехнулся Вольдемар. – И сахаром присыпал, чтобы дали сок. Всё, как ты любишь, а для хорошего человека и последней коллекционной бутылки не жалко.

– Да не хороший я.

– А какой?

– Гуттаперчевый.

– Тем более.

Вольдемар достал из шкафа посуду. Мне он определил крошечную коньячную стопку, а себе – огромный фужерище, будто собирался вкушать не коллекционный коньяк, а дешёвую грушевую воду.

– Ты не перепутал? – осведомился я с напускной тревогой. – Может, рокируешь сосуды?

– Мы с тобой не за шахматной доской!

– Это точно. Но учти: я через час-другой буду гулять по Сумеречной Зоне как кот – сам по себе. А ты здесь за людей отвечаешь.

– Хочешь, дам и тебе фужер? – предложил непробиваемый Хабловски. – Не ссы в компот: там повар ноги мыл. – Он наполнил мою стопку.

– Ах, да! – вспомнил я. – Тебя же должны изолировать после моего ухода в Зону.

– Теперь уж недолго, – живо откликнулся Вольдемар. – Здесь болтаться не сахар. Тоска смертная. Трахнуться хочется – жуть, а женщин в Дозорную Службу, как назло, не берут. Мои ребята просто озверели от избытка тестостерона. Ещё чуть-чуть – и друг с другом коноёбиться начнём. – Он нацедил себе, и я не поверил своим глазам: в таком количестве жидкости можно было стирать носки. Или повару мыть ноги.

– Не осуждай меня, – сказал Вольдемар виновато и прихлебнул из фужера. Осточертело всё. Измучился я от такой паршивой жизни.

– Жизнь идет накатом, не так ли? – философски заметил я, смакуя роскошный напиток.

Вольдемар сделал чудовищный глоток и перехваченным голосом сказал:

– Мог бы тоже напиться, маменькин сынок… – Он бросил в рот кружок лимона и принялся меланхолично жевать. – Никакой ты не кот и не сам по себе! – вдруг возвестил он вне видимой связи с предыдущим. – Я тоже когда-то жил по принципу: или грудь в крестах, или голова в кустах. Представь, сейчас успокоился. – Он залпом допил коньяк. – «Живец без подстраховки» – значит, тебя, мон шер, мигом поставят в страдательный залог. – Вольдемар посмотрел мне в глаза. – Пойми, Кобелина Невычесанный: мы никогда не были и не будем «сами по себе».

– Да ладно, не расстраивайся.

– Всё нормально, старик. Ты ешь, не стесняйся, у меня всё натуральное и притом самого высшего качества.

– Не побрезгую.

Хабловски отмерил себе порцию для стирки второй пары носков.

– Понудительный залог: я пою коня, – прокомментировал я, намекая на лошадиные дозы, которыми кушал коньяк Вольдемар. Раньше за великим спортсменом-трезвенником такого не водилось.

– … чем поят лошадей! – осушив фужер, крякнул Хабловски. Лимоны он поглощал прямо с кожурой – в точности как я.

С минуту мы молча закусывали.

– Ты всегда был рафинированным чистоплюем, – опустошив тарелку, неожиданно выдал чуть окосевший Юл.

– Рафинированный чистоплюй – это масло масляное, – заметил я.

– А, неважно, – отмахнулся Вольдемар. – Никак не возьму в толк, зачем ты служишь в Конторе? Судьбу не перемочь. Иногда мне кажется, что моя жизнь строго расписана кем-то, и все потуги что-то изменить в ней не более чем глупая суета.

– Не расписана, а детерминирована, говоря по-научному, – грустно улыбнувшись, поправил я. – Но ты надеялся изменить её, когда уходил с прежнего места работы.

– Теперь я в это не верю. Верно говорят, что Господь Бог не играет в кости. Дороги, которые мы якобы выбираем, давно уже выбраны для нас.

– А как тогда насчёт свободы воли, вообще насчёт случайностей?

– Э-э, – пренебрежительно хмыкнул Вольдемар, – мы просто ничего не знаем о той кухне, где пекутся эти закономерные случайности. А зачастую даже не подозреваем о ней.

– Ты-то вот подозреваешь. – Я помолчал. – Значит, ты обратился к Богу?

– К начальству я обратился, – сказал Вольдемар со злостью. – Насчёт прибавки. Велели обождать… Суть не в названии – назови хоть горшком. Какая разница, кто крутит нами – Сверхцивилизация, вонючие кругороты, или Господь Бог? Результат один, – убеждённо заключил он и замолчал.

– Ну, ну, валяй дальше! – подтолкнул я доморощенного философа.

– А дальше тестикулы не пускают! – оглушительно рыгнув, развязно отвечал Вольдемар, изрядно охмелевший от чудовищной дозы коньяка. – Он постучал костяшками пальцев по своему мощному бритому черепу. – Мы не знаем, кто долбит нам по темячку, указывая, куда держать оглобли. А тому, кто незаметно правит нами, вдохновенно крутит уши другой ловкач, стоящий на ступеньку выше. Да и не обязательно выше. И так далее. И все участники этого вселенского спектакля наивно полагают, что они «сами по себе».

– Сам придумал?

– Да вроде бы.

– Вспоминаю одну старую карикатуру, – сообщил я. – Художник изобразил куклу-марионетку, манипулирующую насаженной на руку другой куклой, которая, в свою очередь, управляет через верёвочки марионеткой.

– Ха-ха! – Вольдемару понравился остроумный гэг безымянного художника. – Неплохо. Но не совсем то. Будь уверен: в ярме с гремушками влачимся именно мы, а бич погоняющий находится в других руках.

– Да-а, брат, невесело, – протянул я задумчиво. – Но ничего, я не люблю бодрячков, ты ведь знаешь.

– Я их тоже на дух не переношу! – энергично поддакнул Юл. – Бодрячков, да ещё добрячков.

– Главное, мы пока живы и здоровы.

– Правильно, – кивнул Хабловски. – Здоровье – всему голова, поэтому давай по последней. – Он налил мне немного и на сей раз самую малость себе. – За тех, кто в море. Не чокаемся.

Мы выпили, догрызли лимоны, и Юл сказал:

– Всё, бродяга, ликвидирую следы преступления.

Он бысто убрал со стола и чисто вытер его.

Я поднялся с кресла.

– Ну что ж, погремели своими гремушками, пришла пора запрягаться в привычное ярмо.

– Не хочется тебя пугать и нагонять тоску, но есть у меня предчувствие, что видимся мы в последний раз.

– Такими – может быть, и в последний, – пытаясь выглядеть молодцом, улыбнулся я, но улыбка вышла принуждённой и фальшивой.

– Выходи строиться! – банально пошутил Вольдемар.

Мурлыча в унисон старинный хит «Когда святые маршируют в рай», мы покинули караулку и спустя несколько минут остановились у окаймляющего Сумеречную Зону забора.

– Сопли размазывать не будем, – грубостью прикрывая подлинные чувства, объявил Хабловски, но в его глазах заламывала руки смертельная тоска. – Вон окно в «колючке» – самолично для твоего удобства прорезал, между прочим.

– Если помру раньше тебя, постарайся не водить девок на мою могилу, – ласково попросил я.

– А если не откинешь копыта, где встретимся?

– В саду у осьминога. А поплывём туда на жёлтой подводной лодке.

– Пусть будет так! – по неписаной традиции Вольдемар крепко шлепнул меня жёсткой ручищей по заднице. – Парень, ты должен нести этот груз! Ну, давай!

– Давай! – отозвался я, наклоняясь к проёму в колючей проволоке. – Всё, пошел!

Спустя несколько секунд я оказался в Сумеречной Зоне и смахнул готовую упасть слезу.


Глава 3


И возвращается пёс на блевотину свою, и свинья, вымытая от грязи, снова валяется в грязи…

Я так или иначе возвратился бы в Сумеречную Зону, даже безо всякого задания. Меня неудержимо тянуло в это гиблое место, как тянет преступника на место совершённого преступления (последнее, говорят, является чистейшим мифом). Как тот кувшин из поговорки: повадился по воду ходить – там ему и голову сложить.

Сначала я решил направиться на кладбище «кукол», под которое дёртики отвели прилегающий к тренировочному городку пустырь. «Куклы» в городке гибли массами. Их хоронили в братских могилах, навалом, неглубоко, небрежно засыпая лёгким супесчаным грунтом. В окрестностях этого кладбища Разгребатели обнаружили трёхлетнего мальчика со странным штампом на розовой попке. Я был полностью согласен с Шефом: створ одного из двух новых межпространственных тоннелей должен находиться где-то здесь.

Я был гол как сокол и совсем один. Моё положение в данный момент точнее всего выражала фраза «кот, который гуляет сам по себе и всё свое носит с собой». Восемнадцатизарядный «спиттлер» грелся под моей левой мышкой, но я чувствовал себя не совсем уютно.

Я брёл к кладбищу, изредка поглядывая на звёздное небо. Было тепло и сухо, дышалось и шагалось легко. Когда кустарник поредел и начался пустырь, я опустился на живот и не торопясь пополз по-пластунски, делая частые привалы и держа под контролем местность. Со стороны это выглядело странно и смешно, но мне слишком хорошо запомнилось «волшебное таинственное путешествие» к кругоротам, поэтому я не позволял себе расслабляться.

Отсюда уже просматривались силуэты окаймлявших тренировочный городок бетонных столбов с натянутой между ними «колючкой» вперемешку со спиралью Бруно и мрачные контуры его приземистых безжизненных строений, среди которых находился и знаменитый сортирный барак, то бишь дефекационный храм, ставший мне почти родным. Мёртвая тишина висела над Сумеречной Зоной, этой зловещей раковой опухолью. Слава Богу, пока не слишком большой.

Незаметно для себя я вполз на кладбище, никогда не имевшее ни ограды, ни каких-либо чётких границ. Кучи мусора, оставшиеся нетронутыми с тех пор, когда здесь шуровали дёртики, со временем затянуло землёй, и их можно было принять за могильные холмики, и наоборот. Повсюду разросся высокий мясистый бурьян, взматеревший на сотнях и тысячах погибших «кукол», забытых Богом при жизни и оставленных им без внимания и после смерти – Богом, равнодушно допустившим произрастать на их костях только наглой и никчёмной сорной траве.

Подо мною лежали мертвецы, я попирал их убогие могилы своим бренным нечистым телом, и во мне разрастался леденящий ужас – родной брат могильного холода, проникавшего в моё трусливое нутро через прижатые к земле грудь и живот.

Словно повинуясь неосознанному внутреннему толчку, я перевернулся на спину, и захватывающая своей первозданной красотой грандиозная картина звёздного неба ненадолго отвлекла меня от мнимых и немнимых страхов.

И вдруг – готов поклясться черепаховым гребнем королевы-девственницы, что это было именно так! – звёзды мгновенно изменили положение на небосводе. Будто всемогущий Господь убрал одну сделанную на телескопе фотографию и поставил на её место другую, изображающую тот же самый участок неба, снятый с той же самой точки, но только в другое время. В ту же секунду прямо из ничего в небе возникла крохотная белая точка. Она быстро увеличивалась, превращаясь в чётко различимый непрозрачный сектор – будто красавица ночь раскрывала над миром гигантский молочно-белый веер, кокетливо пряча за опахалом свой загадочный лик. Вскоре веер охватил полнеба, и звёзды стали просвечивать сквозь него.

И опять в окружающей действительности произошло едва заметное движение, некий трудно уловимый сетчаткой глаза сбой – как если бы в безупречно размеренном фильме Бытия промелькнула плохо выполненная схалтурившими помощникамаи Вседержителя монтажная склейка. На сей раз изменились не только звёзды и небосвод, но и окружающий ландшафт. Или мне это показалось? Во всяком случае, образующая веер неведомая субстанция растеклась по всему небесному шатру и сделалась почти невидимой, прозрачной.

И тут царившую в покинутой людьми Сумеречной Зоне поистине гробовую, кладбищенскую тишину нарушил непонятный звук.

Я перевернулся на живот и затаился, буквально сросшись с землей.

В нескольких десятках метров от меня под едва заметным холмиком невесть откуда взявшейся свежей могилы происходила яростная борьба. Земля там то вспучивалась, то вновь проседала – от подобного зрелища можно было запросто свихнуться.

Мне бы уползти от греха подальше и постараться забыть об этом «феномене», а я в оцепенении врос в землю, боясь пошевелиться. Однако привитый правой руке условный рефлекс сработал безотказно – она услужливо выхватила из подмышечной перевязи тёплый «спиттлер». С горькой усмешкой я мельком пожалел, что он не заряжен серебряными пулями, по преданию, издревле применявшимися против всякой инфернальной нечисти.

Скованный ужасом, я всё-таки попытался представить облик той нелюди, которая с минуты на минуту должна была проклюнуться на свет Божий, но тут противоестественный, патологический порыв едва не сорвал меня с места и не бросил на помощь неизвестному существу. Я с великим трудом удержался от того, чтобы руками и ногами начать разбрасывать не успевший слежаться рыхловатый супесчаный грунт могильного холмика и подсобить иновселенскому ублюдку поскорее выбраться наружу. Увидеть его воочию, дабы сразу откинуть копыта от страха, или помочь откинуть копыта ему самому – и перестать бояться.

Но даже в этом близком к помешательству состоянии от меня не ускользнуло нелепое, невероятное, дурацкое совпадение: каким-то образом воронка «кротовой норы» отверзлась точно на месте этой проклятой могилы! Что-то тут было не так, но пока я не понимал, что.

Земля над могилой дыбилась, вздымалась, ходила ходуном. Напряжение моё достигло апогея – за несколько проведённых на кладбище минут можно было дважды поседеть. Но седина и без того уже пробивалась в моих волосах несмотря на сравнительную молодость. К тому же я дважды совершил переход по космическому ниппелю кругоротов и поэтому знал, что в данную минуту испытывает незнакомец, выдавливаемый в нашу Вселенную чудовищным гравитационным сфинктером, и даже немного посочувствовать диггеру «кротовых нор»…

Земля над могилой вздыбилась так, что мне стало ясно: сейчас нарыв должен лопнуть.

Земляной горб распался – и я увидел тёмный силуэт посланника иного мира. Вздох изумления пополам с разочарованием едва не не вырвался из моей груди: это был человек, гуманоид! Я смел утверждать это, хотя вновь прибывший с того или какого там ещё света незнакомец стоял по пояс в могиле, и нижняя часть его фигуры была мне не видна. Я бы сказал, что пришелец стоял одной ногой в могиле, но в совершенно противоположном расхожему идиоматическому выражению смысле, ибо он собирался не умирать, а, напротив, явно вознамерился восстать из неё.

Незнакомец тяжело дышал, пытаясь очиститься от забившего уши, нос и длинные волосы песка. Приведя себя в относительный порядок, он обратил взор к полночному небу, на котором уже не осталось никаких следов мистического белого веера. Теперь, когда чужак предстал в полный рост, я повторно отметил, что весь его облик и склад, от посадки лохматой головы до задрапированного убогим тряпьём атлетического торса, был совершенно человеческим.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11