Геннадий Ерофеев.

Пластическая хирургия по-русски



скачать книгу бесплатно


Посвящается пластическому хирургу Евгению Лапутину.


Отстань, беззубая!… твои противны ласки!

С морщин бесчисленных искусственные краски,

Как известь, сыплются и падают на грудь.

Припомни близкий Стикс и ласки позабудь!

Козлиным голосом не оскорбляя слуха,

Замолкни, фурия!… Прикрой, прикрой, старуха,

Безвласую главу, пергамент жёлтых плеч

И шею, коею ты мнишь меня привлечь!

Разувшись, на руки надень свои сандальи;

А ноги спрячь от нас куда-нибудь подалей!

Сожжённой в порошок, тебе бы уж давно

Во урне глиняной покоится должно.


Козьма Прутков. «Древней греческой

старухе, если бы она домогалась

моей любви». (Подражание Катуллу).


К дыму прежних пепелищ

Невозможно вновь возвратиться,

В сад, который мы сожгли,

Прилетят одни только птицы.


Марина Капуро


Фарш нельзя провернуть назад.


Джеймс Маккартни


* * *


Молчи, прошу, не смей меня будить!

О, в этот век, продажный и постыдный,

Не жить, не чувствовать – удел завидный.

Отрадно спать, отрадней камнем быть!


Фред Васнецов проснулся с приятным ощущением в чрёслах в восемь часов утра. Васнецова разбудил восставший, налившийся горячей кровью фаллос. Вышел, можно сказать, из себя. Утренняя спонтанная эрекция – вот как это называется. Фред Васнецов как в некотором роде врач знал это наверняка.

На самом деле Васнецова звали Фёдор. Фёдор скорее уж должен называться Теодором, Тедди, Тедом. Фред – это, наверное, сокращённое имя Альфред. Но этот «кодовый псевдоним» по какой-то неизъяснимой причине намертво прилип к Васнецову. Что ж, бывает. Джона Фитцджеральда Кеннеди домашние, например, называли Джеком.

Васнецов был мужчиной лет под сорок, чуть выше среднего роста, плотным и сильным, весьма склонным к полноте. Его бочкообразная грудь, крепкие плечи и мощные ноги ещё с детства заросли чёрным курчавым волосом. Каждый раз, когда он принимал душ, эта волосня забивала сток его ванны. Крупную голову Фреда венчала копна тёмных вьющихся волос. В двадцать с небольшим лет в шевелюре вдруг появилась ранняя «философская» седая прядь. Васнецов боролся с непрошеной сединой полгода, потом плюнул на это дело и оставил всё как есть. На бестактные приставания любопытных относительно причин своего раннего поседения он всегда коротко отвечал: «Горел в танке». Лицо Фред имел ромбовидное, полноватое, смуглое, нос у него был прямой. Посаженные несколько ближе, чем следовало, глаза с хитринкой выдавали в нем неуёмного шутника, стрекулиста и мистификатора.

Фред откинул простыню и сладко потянулся всем своим плотным телом. Фаллос стоял как Останкинская телебашня. Нет, скорее как Эмпайр Стейт Билдинг, потому что был не только длинным, но и толстым.

О чём бы ни шла речь – речь всегда идёт о деньгах; куда бы ни дул ветер – он всегда дует в лицо; о чём бы ни думал Фред Васнецов – он всегда думает о бабах…

Когда-то, мальчишками, они пробовали трахаться в задницу. Так, из озорства. Ничего у них не получилось. Потом один мужик со знанием дела посоветовал им воспользоваться вазелином, но интерес к «однополым» задницам у ребятишек быстро пропал, они переключились на девчонок. Это было гораздо приятнее, увлекательнее, а главное, гораздо смешнее.

Фред медленно натянул подвижную кожу на налитую желанием головку фаллоса и вновь обнажил её. Невесело усмехнулся своим мыслям.

Чёрт возьми, время летит, жизнь проходит, катится зайцем под горку. Неужели он когда-то был мальчишкой? С тех пор прошло столько лет!

Иногда Фреду казалось, что там, в детстве, жил не он сам, а какой-то другой Васнецов. Временами его посещало странное чувство, что тот детский мир никуда не исчез, не канул безвозвратно в Лету, а продолжает существовать совсем рядом, он «близ есть, при дверех», и если только подобрать к заветной дверце соответствующий ключик, то можно снова очутиться в ослепительно прекрасной Стране Детства. В редкие моменты случайная комбинация запахов, звуков и ещё чего-то необъяснимого, не доступного сознанию, вдруг вызывала у Фреда такое острое ощущение прошлого, словно он и вправду каким-то чудом переносился туда. Будто атомы и молекулы его тела на миг принимали положения, которые они занимали лет тридцать назад, будто они волшебным образом переходили в прежнее, некогда пережитое ими состояние, и в эти секунды Васнецов чувствовал, что погружается в прошлое, прикасается к нему. Вряд ли он был сентиментальным человеком, скорее нет, чем да, как выражаются в подобных случаях психологи и социологи, но ведь всемогущее время способно сделать сентиментальным любого.

Хотя в школе Васнецов слыл мелким пакостником и хулиганом, он был неглупым мальчиком и много читал. Ему навсегда запомнились слова из одной милой детской книжонки: «Надо быть в хороших отношениях с временем, тогда оно сделает с часами всё, что ни пожелаешь.» Фред не мог сказать ничего определённого про свои отношения со всемогущим временем, но точно знал, что оно делало с его часами. А его часы показывали почти сорок, и это было совсем не то, чего он желал. Он чувствовал себя так, словно ещё и не начинал жить, он искренне не понимал, куда унеслось-укатилось его время.

Когда отец Фреда Станислав Васнецов ненадолго отрывался от бутылки и, глядя на сынишку мутными, как туманность Конская Голова, глазами, пытался заводить с ним воспитательные разговоры, он всегда повторял услышанную от кого-то или вычитанную где-то сентенцию: «Фарш нельзя провернуть назад».

Сам Станислав Васнецов уже давно потерял чувство реальности и, пожалуй, с трудом различал «вперёд» от «назад». Но всё-таки бутылка позволяла путешествовать хотя бы в одном направлении, а именно – в прошлое. Станислава Васнецова это вполне устраивало и он ничуть не смущался, опровергая своими погружениями в стародавние, милые его изношенному проспиртованному сердцу времена излюбленную поговорку о фарше.

Фред поговорку запомнил – повторения были довольно частыми. А вообще сын старался отца не слушать, относясь к папаше со смешанным чувством жалости и брезгливости. Фред пока не мог осознать глубинный смысл и мудрость отцовской филиппики и потому часами валялся на диване с детективом или фантастическим триллером в руках или с наушниками на голове, а то и просто предавался безудержной лени или выдумыванию всевозможных гэгов, которые он со школьными приятелями опробовал на учителях и перманентно нетрезвых туристах, слетавшихся в старинный русский город город Вольнореченск как зелёные мухи на помойку.

Однажды папаша Фреда, отгородившийся от доставляющего ему постоянный дискомфорт течения времени дымовой завесой из алкогольных паров, совершил необратимый поступок: уселся в свой задрипанный горбатый «запорожец» и канул в бесконечность – надо полагать, бесконечность дурную, кантовскую.

Фред усмехнулся вторично, на этот раз горько и зло. Да, его отец был запойным пьяницей и бросил их с матерью. А мать…

Есть старый грязный анекдот. В баре пьяный спрашивает официантку: «Ты кто – «б» или «ц»? Та отвечает: «Нет, я «щ». Пьяный чуть не падает с табурета: «Это что значит?» Официантка режет его серпом по яйцам: «Блядища!»

Когда Фреду стукнуло восемнадцать и он поступил на курсы косметологов-визажистов, где стал получать что-то вроде стипендии, его блудливая мать сказала ему: «Привет, Фреди!»

Мамаша умотала из Вольнореченска на страшно огромном дизельном грузовике с рослым усатым водилой-дальнобойщиком, от которого за версту намахивало дерьмовой палёной водярой и гнилью неухоженных зубов. Этот урод поделился добычей со многими своими товарищами. При полном её согласии мать Фреда пускали по кругу, угощали «пирогом с пальчиками» и поили водкой до полной потери сексуальных желаний. Но об этом Фред, занятый устройством собственной жизни, так никогда и не узнал.

И слава Богу.

К восемнадцати годам Фред сам был уже давно не «ц», а «к» – то есть порядочным котярой, кобелиной и киником. Он учился на косметолога в салоне пройдошливого этнического немца Эмки Айзеля, а в свободное время увлекался фотографией. В заведение Айзеля девушки и женщины всех мастей шли буквально косяком, так что у Васнецова всегда имелись широкие возможности для новых, ни к чему не обязывающих знакомств.

Фред назначал клиенткам свидание и приводил их в оставшуюся ему от непутевых родителей двухкомнатную хрущобу. В одной из комнат – той, что побольше, – стояли фотоаппараты на штативах, парочка «бэушных» софитов, примитивный задник на металлической рамке. Для начала выпивались две-три бутылки дешёвого сухого вина, затем начинались съёмки. Вскоре промискуитетная, как правило, модель и молодой, но очень ранний фотомастер с неизбежностью оказывались на бугристом диване, причем Васнецов не обязательно располагался сверху.

Девицы были наглы, самоуверенны, развязны. Только один раз Фреду пришлось расстёгивать ширинку самому – они всегда с радостью делали это за него. Глупость похотливых телок не знала предела, она была бездонна, как финансовая пропасть, в которую словно в страшном сне бесконечно падал Фред.

Постепенно Фёдор Станиславович Васнецов превращался в закоренелого циника. На свой девятнадцатый день рождения он затащил в пропахшую развратом «фотомастерскую» бабёнку лет под тридцать с арбузными грудями и мощными, крутыми ягодицами, имея вполне определенные планы использования этих её выдающихся частей. Но повалившись на холмистый, как и упившаяся до «засветки плёнки» пассия, диван, передумал и, изменив способ совокупления, кончил тугой, как сосиска черкизовского мясокомбината, брюнетке прямо в затейливую прическу, которую несколькими часами ранее сам же и «завизажировал» в салоне Эмки Айзеля.

Несмотря на чрезмерно живой характер, Васнецов проявил себя весьма способным учеником, настойчивым и упорным. Обучившись нехитрым приёмам массажа, визажирования и прочей «школе», Фред продолжил обучение. Он хотел стать мастером широкого профиля, поэтому начал осваивать искусство пластической хирургии. Это был кропотливый и длительный процесс.

Фред с нетерпением дожидался, когда можно будет завершить пребывание в людях и наконец выйти в люди.

Айзель уже давно не нравился ему. Однажды в сортире он стал лапать Фреда, истово клянясь при этом, что хочет его «только потрогать». Несколько раз Айзелю били морду крутые ребята-дальнобойщики: Эмка неоднократно подпаивал иногородних водил – разумеется, со вполне определёнными целями.

Примерно через месяц после того случая в сортире Айзель обнаглел окончательно, заявив Васнецову, что если тот не даст ему «провентилировать задницу», то может убираться с курсов. Хитрый патрон навсегда отмазал Васнецова от службы в армии и не без основания полагал, что молодой человек у него в неоплатном долгу.

Но Фреду было наплевать на старого педрилу: к тому времени он уже кое-что понимал в своем нелёгком ремесле и внутренне созрел для ухода.

Открыть собственный салон Васнецову удалось только после известных перемен в стране. Года три он перебивался буквально с хлеба на квас, пока кое-как не выправился и не оперился. Но даже проработав на поприще пластической хирургии много лет, Васнецов сильно сомневался в своей принадлежности к среднему классу.

В свой первый за годы «становления» отпуск Фёдор махнул в столицу – интересно было взглянуть на местечко, где когда-то жили его далёкие безалаберные предки, которым однажды дали крепкого пинка под зад с вектором приложения силы, направленным прямиком в Сибирь-матушку. А произошло это задолго до рождения «благодетеля нашего Иосифа ибн Виссарионовича», которому в своё время тоже пришлось принять посильное участие в освоении туруханского края, являющегося неотъемлемой частью необъятной Сибири.

С тех пор Фред стал иногда выбираться в Москву и как-то поймал себя на посещающей многих и многих провинциальных засранцев и «засранцесс» мысли, что хочет жить и работать в столице. Но без солидного капитала в это волшебное царство-государство нечего было и соваться, и он продолжал упорно работать, чтобы осуществить подцепленную на ярмарке тщеславия болезнь-мечту, глодавшую его посильнее вируса иммунодефицита.

Профессия пластического хирурга требует полной самоотдачи, она не терпит небрежности, неточности и расхлябанности. Хирургу-пластику невозможно выполнять работу «на одном коньке» (выражение профессиональных хоккеистов), меланхолически почёсывая яйца или ковыряя пальцем в носу. Фред и работал как вол, как проклятый, как два папы Карло – чёрный и синий.

Но однажды Фёдор с ужасом обнаружил, что то, чему он посвятил свою жизнь, перестало нравиться ему. Он начал замечать, что всё чаще раздражается, вынужденно общаясь со сварливыми, не в меру тщеславными и привередливыми клиентками, которых заботили только собственные морщины, носогубные складки, обвисшие груди и заплывшие жиром бесформенные животы, а отнюдь не почти абсолютный вакуум в своих головах, которые почему-то всегда болели. И всё-таки Фред, скрипя крепкими лошадиными зубами, как в бреду по инерции продолжал разглаживать бабам морщины, расправлять носогубные складки, подтягивать одряблевшую кожу, формировать упругие высокие груди, откачивать жир с ягодиц и переклёпывать носы с римских на греческие и наоборот. Впрочем, «наоборот» за всю его карьеру попросили лишь один раз.

Основная клиентура Васнецова состояла из женщин паскудного климактерического возраста плюс-минус пять-семь лет. Почти каждая из пациенток после удачно проведённой операции впадала в эйфорию и стремилась осчастливить хирурга прямо в кабинете. Почти никому Фред и не отказывал – это давно вошло у него в привычку.

Иногда бабёнка попадалась ничего себе и, накачивая такую на медицинском топчане по системе Дао, ему не приходилось лицемерить, изображая страсть. Другой же раз у него добивалась ласк какая-нибудь заезженная лошадь, у которой изо рта смердело, как из дверей свинарника, а с тела клочьями летела потная пена. Таких «сестрёнок Россинанта» Фред объезжал, даже не приглашая на топчан, – просто давал им отсосать, покорно отдыхая в кресле и покуривая при этом хорошую сигарету, до которых был большой охотник.

С грехом пополам он продолжал тянуть свою лямку, нести свой тяжкий крест, старательно копя никак не хотевшие копиться рублишки, коих требовалось ох как немало, чтобы укорениться в метрополии и открыть там собственную клинику.

Ближе к сорока Фёдор Станиславович понял, что вряд ли сможет воплотить в действительность свою мечту – переселиться в московское царство. И вот тут с ним произошёл удивительный случай, круто изменивший его жизнь в лучшую сторону. Вернее, процесс её изменения продолжался, и в данный момент Фёдор Станиславович как раз преодолевал последние метры крутого жизненного виража, и его безупречное сердце то замирало, то рвалось из груди в трепетном ожидании выхода на финишную прямую и одновременно к новому, сулящему невиданные перспективы головокружительному старту.

Фред улыбнулся в третий за последние несколько минут раз, улыбнулся блаженно и широко. С тех пор как он стал применять новую методику омоложения, он положил себе проработать в Вольнореченске около года, потом закрыться и переехать в Москву. Там Васнецов рассчитывал раскрутиться на всю катушку. Он правильно мыслил, что только слава, приобретённая именно в центре, в метрополии, поможет ему завоевать всеобщее признание, даст ему возможность стать знаменитым и, главное, богатым. Старый эффект, известный в науке, технике и других областях человеческой деятельности как «эффект битлов»: получи сначала признание в столице – тогда рухнет плотина неприязни, недоверия и равнодушия жестокой, не знающей пощады толпы, и тебя будет носить на руках весь белый свет.

Если Фреду удастся раскрутиться в столице, то наверняка пойдут настоящие деньги, и он наконец сможет ощутить себя человеком и зажить полной жизнью. Он сумеет наверстать упущенное за годы, которые вынужден был провести в Вольнореченске. Времени у него для этого ещё вполне достаточно. Главное – здоровье. А здоровье у Фреда хоть и не очень крепкое, зато стабильное. Можно даже сказать, железное.

Федор переберётся в Москву и вскорости отучится от унизительной, даже по мелочам, экономии. Он наконец откажется от постоянного изматывающего финансового самоконтроля и перестанет жить с оглядкой.

Конечно, при больших деньгах и в Вольнореченске можно проводить время почти так же хорошо, как в Москве. Но вот именно «почти»! Таких городов, как Вольнореченск, в любимой Васнецовым России великое и безликое множество. Если сравнивать его с Москвой даже не по гамбургскому счету, то он есть самая настоящая дыра. Хуже – это в каком-то смысле тюрьма. Действительно, тюрьма. Тюрьма с достаточно свободными нравами и обычаями, но всё-таки, чёрт подери, тюрьма!

Фред всегда боялся тюрьмы и психушки и потому поспешил переключиться на более приятные размышления.

Да, теперь уже скоро. Из отпущенного себе срока, в течение которого он должен был интенсивно накапливать средства, ему осталось дотерпеть всего около месяца. Последнее время он ощущал себя узником, перед которым замаячил пленительный силуэт свободы. Фред боялся перегореть, страшился совершить какой-нибудь неверный шаг, неосторожное, неловкое движение и всё погубить…

Нет, он не ошибётся. Он пустит корни на родине своих опальных предков, перестанет летать этими жуткими самолётами «Аэрофлота» и станет жить в своё удовольствие. Он объездит всю Землю – всю целиком. Будет загорать под африканским солнцем, будет валяться в пушистом снегу, ходить по горячим пескам, теряться в мрачных и влажных тропических лесах, станет купаться в великом и таинственном Океане, где когда-то зародилась жизнь, а значит, в каком-то смысле и он сам, Фред Васнецов. Он воплотит свою мечту в реальность и изменит образ жизни, доселе протекавшей в основном по известной французской формуле «работа, транспорт, сон».

Васнецов ненавидел эту классическую формулу и потому всем сердцем полюбил книгу некоего Дж. Шаллера, проведшего долгие годы в тропических джунглях, где он изучал приматов в естественной для них обстановке. Дж. Шаллер компетентно утверждал, что жизнь горилл слагается из еды, сна, отдыха и прогулок.

Прочитав книгу, Фред окончательно утвердился во мнении, что человек произошёл от обезьяны, но напрасно устремился вверх по эволюционной лестнице. Вот к чему хотел бы вернуться Васнецов: к простоте. Жизнь по «распорядку гориллы» безумно привлекала его, и ему нисколечки не было стыдно своей, может быть, обывательской, мечты, потому что долгие годы он пахал по-чёрному и по-синему и давно уже понял, что труд создал не человека, а скорее его труп…

Фред прервал размышления и взглянул на часы. Пора вставать и браться за работу. На сегодня у него записаны три пациентки, впрочем, как и на любой другой, кроме выходных, день. Это число как нельзя лучше соответствует половым возможностям Фреда. Пока ещё соответствует.

Васнецов кончил валять дурака и резким рывком выбросил из постели своё мощное тело. Почёсывая шерстистую, как у самца гориллы, бочкообразную грудь и насвистывая добрый старый битловский хит, он босиком прошлёпал в ванную. Побриться, принять душ и всё такое прочее – в общем, сделать то, что в отличие от горилл приходится иногда делать людям.


* * *


Тоска, которой нету безобразней,

Выламывает душу по утрам.

Всей жизни гнусь, и оторопь, и срам,

Всех глупостей моих монументальность,

И жалобного детства моментальность,

И юности неряшливая спесь,

И зрелости булыжные ухмылки

Гремят во мне, как пятаки в копилке,

Шуршат, как в бедном чучеле опилки, -

Хоть утопись, хоть на стену залезь…


Эти неопознанные печальные стихи каждое предрассветное утро всплывали из подсознания Людмилы Зинчук, заменяя ей трель будильника. Вот и сегодня она проснулась от ставшего уже привычным внутреннего звонка.

Часы на тумбочке показывали шестой час утра. Можно было ещё попытаться заснуть и проспать по меньшей мере до семи, но Людмила знала, что это у неё не получится. Пустой номер. Годы. Возраст. Старость. Пусть ей всего лишь под пятьдесят, но ведь для женщины это очень и очень много. Она не сможет заснуть повторно – у нее типичная возрастная утренняя бессонница.

С недавних пор Люси Зинчук начала просыпаться с петухами. Сперва её нервировала и даже пугала ещё одна «горошинка под матрацем», бесстрастно сигнализировавшая, что время мчится вскачь, что оно неумолимо и жестоко. Но поскольку подобных «горошинок» накопилось под её односпальным матрацем уже предостаточно, она вскоре примирилась со своим новым, ещё на одну ступенечку более солидным возрастом и, сответственно, с более худшим физическим состоянием.

Людмилу привезли в Вольнореченск маленькой девочкой. Жизнь её протекала довольно сумбурно. Она рано рассталась с девственностью: захотела этого сама, так как с младых ногтей интересовалась сексом. Люси всегда неудержимо влекло к мужикам, она стелилась под них естественно и непринуждённо, как стелется трава в степи, уступая порыву вольного ветра и приподнимаясь ненадолго лишь за тем, чтобы вновь склониться под его очередным порывом. Мужчины прокатывались по её жизни как перекати-поле и исчезали безвозвратно, не оставляя никаких следов в душе Люси, а она в конце концов всегда оставалсь одна.

Впрочем, когда Люси Зинчук была молода, она не слишком тяготилась одиночеством и отсутствием постоянного партнера. Люси, как и некоторых её подружек, выручал весёлый нрав и устойчивая психика, унаследованная от родителей. Позволяя бесчисленным кобелям делать с собою разные гадости, она умела поставить себя так, что выглядела отнюдь не требующей сочувствия игрушкой, с которой слишком грубо и неосторожно обращаются, и уж тем более не жертвой. Она сама была не прочь подтрунить, почудить, поиздеваться над мужиками.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8