Геннадий Добров.

«Ночные летописи» Геннадия Доброва. Книга 2



скачать книгу бесплатно

И мне пришлось снова возвращаться в Атак за вещами, сперва на автобусе, потом уже в сумерках шёл пешком. В общем, приехал, забрал свои вещи и потащился обратно. И едва-едва успел на последний автобус, он отходил уже чуть ли не в одиннадцать вечера. А в Омск приехал уже глубокой ночью.

Потом возвратился в Москву, очень довольный тем, что привёз новые рисунки. Я их складывал в стопочку, потому что никакой надежды на показ не было. И я уже как-то стал привыкать к такому постоянному рабочему ритму – рисовал на Валааме, потом в Бахчисарае работал, потом в Омске. И вдруг я подумал – надо мне как-то разнообразить свои рисунки, ведь в Великой Отечественной войне все народы участвовали, все нации, там не только русские воевали. Пошёл опять в отдел социального обеспечения, у них всё узнал, взял направление и собрался ехать в Армению, там порисовать инвалидов войны. Это сейчас появились разные государства, а тогда все жили в Союзе одной семьёй, существовала такая общность наций, что люди не боялись ехать в другую республику, где никого не знаешь, где нет знакомых. Но была такая советская песня:

 
Поедешь на север, поедешь на юг,
Везде тебя встретит товарищ и друг.
Будь честным и смелым в работе своей,
И всюду найдёшь ты друзей.
 

Вот и было примерно как в этой песне. И я, руководствуясь этими словами, так и поступал.

Приехал в Армению, в Ереван. Пошёл так же в отдел социального обеспечения, и мне говорят: есть два дома-интерната. Один находится в самом Ереване, в районе Ахтанак, а другой расположен на юге республики, в селении Нор-Харберд. Куда вы хотите поехать? – Я отвечаю: давайте сперва в Ахтанак, а потом поеду в Нор-Харберд. – Ну хорошо.

Я пошёл, посмотрел центральную площадь в Ереване, украшенную зданиями из розового камня (это, видимо, местный строительный камень у них), посмотрел на людей. Мне сказали, что в этот Ахтанак надо ехать на трамвае. Но я совершенно не знал нравов армян. Сажусь на трамвай и ищу мелочь. А тут стоит группа ребят, и вдруг один говорит: дорогой, не ищи ничего, мы за тебя уже заплатили, вот тебе билет (и дают мне билет). Я так на них смотрю, растерялся – что это за чудо такое, я их не просил за меня платить. И сам я никогда ни за кого не платил, и за меня никто не платил никогда. А они улыбаются: да-да, это твой билет, поезжай спокойно. Я очень удивился.

Но моё удивление было ещё больше, когда я приехал в Ахтанак. Я пошёл сначала к главному врачу (он же был администратором), объясняю: так и так, приехал рисовать. – Он говорит: хорошо, мы вам дадим комнату, всё у вас будет нормально, не волнуйтесь. – Я опять: я хотел бы кушать у вас вместе с инвалидами, чтобы не отвлекаться и не искать столовую, я бы заплатил, как уже делал в других интернатах, где рисовал. – Он отвечает: хорошо, будете у нас кушать, но платить ничего не надо. – Я удивился: как? Вам же надо отчитываться? – Он улыбается: вы у нас дорогой гость, мы рады, что вы приехали, и ничего мы с вас не возьмём, даже не думайте.

Кушайте, рисуйте, смотрите наши достопримечательности. Вот у нас тут Эчмиадзин недалеко, разные старинные монастыри, если хотите, мы вас на машине свозим. – Я отвечаю: да нет, я хочу поскорее начать работать. – Он говорит: ладно, сейчас вас отведут в вашу комнату, где вы отдохнёте.


Цветы ушедшему другу


Проводили меня, устроили. Наутро завтракать в столовую приглашают. На столах цветы, скатерти, культурно так. А после завтрака я пошёл искать по палатам инвалидов войны. Нашёл инвалида без ног (Хачик его звали), который сидел опёршись на свою маленькую колясочку. И я сразу же задумал его портрет с цветами в руках. (Потом я назвал этот рисунок «Цветы ушедшему другу».) Он сидит, фуражка у него на этой тележке, в руках цветы, сам он смотрит в сторону. Мне кажется, получился выразительный рисунок, осязаемый – колёса тележки, ремни, руки его… как-то с восторгом я его рисовал.

Потом смотрю – очень пожилая женщина там, горянка, на голове у неё серебряные денежки нанизаны ободком, а сама она закрыта широким платком. Я начал её рисовать. А к ней как раз приехал сын, он воевал, вся голова у него в глубоких рубцах. И он встал перед ней на колени, уткнулся в неё лицом, а она ему руки на голову положила. И я их двоих так нарисовал.

Это было удивительно, в каждом месте я узнавал что-то новое. Вот в этом доме-интернате я вдруг увидел станок, которым пилят камни. Привозят необработанные камни, из них нарезают бруски с ровными краями и складывают. Потом приезжает машина, забирает эти бруски, а больным платят деньги, это как бы их дополнительный заработок. Они все большие мастера по камню. Ещё режут массивные кресты, которые называются качкары, они украшены разными завитками со всех сторон и надписями на армянском языке.

Умывался я там на улице. Первый раз я вышел и думаю – как же холодно, как же я буду умываться? Но ничего. Открыл кран, вода течёт, и я этой холодной, почти ледяной водой умылся. Потом зубы почистил – ничего, нормально.

В общем, сделал я эти рисунки и собрался уезжать. Ахтанак всё-таки был в городе, а теперь я поехал в селение Нор-Харберд. Приехал и сразу увидел человека без обеих рук, который там ходил и всем распоряжался. Пришёл он в столовую, рукава пиджака у него болтаются, но он и тут командует – то делайте, то делайте. Ну, я сразу к нему: можно я ваш портрет нарисую? – Он говорит: да, да, можно, можно. А когда я уже приготовился рисовать – его нет. Спрашиваю: а где он? – Мне отвечают: но он же бегает везде, он у нас завхоз. Потом он и сам извинялся, мол, некогда мне сидеть позировать. Оказывается, у него недавно умерла жена, и он задумал жениться на женщине, которая работала в этом доме-интернате врачом. И вот эта женщина – молодая, прекрасная, цветущая – согласилась выйти за инвалида войны, жить вместе с ним. И они уже куда-то поехали свадьбу играть. Действительно, как ему жить одному без обеих рук? Ему же надо помогать каждую секунду. Это же должна быть не женщина, а какая-то любящая мать, которая бы от себя совершенно отреклась и думала бы только о нём – как его напоить, как его накормить – буквально ухаживала бы за ним, как за малым дитём.


Армянская мелодия


Я и расстроился слегка, но и порадовался за него. Думаю, кого же рисовать? И вдруг слышу звуки флейты. Я иду на эти звуки и вижу слепую женщину в длинном пальто, в платке, и руки у неё какие-то толстые, совершенно не музыкальные, и сама она слегка опухшая. Но она с упоением играет на самодельной дудочке, выводит красивейшую мелодию, арию из оперы «Ануш». Я был потрясён. Познакомился с ней. Говорю: постойте так, я вас нарисую. И вот она стояла и играла на этой дудочке. А я сделал рисунок и назвал его «Армянская мелодия». Я никогда не думал, что мелодии в Армении так красивы. Я воспитывался на классической музыке, на народной русской музыке, поэтому я совсем не знал творчества других народов, особенно южных. Но там я понял, что в глубине души любого народа, в глубинах чувств совершенно простых, не требующих многого от жизни, людей, прячется столько красоты, столько любви и нежности, что это просто… что-то необыкновенное.

Глава 50
1 февраля 2006 г.

Нор-Харберд. Армянский храм в скале. Остров Сахалин. Ноглики. Местные обычаи. «Книга о любви». Друг Полины. Преданный пёс. Художник-самородок. На волосок от гибели. Южно-Сахалинск. Корейцы. Грустная история любви.

Ночь двадцать девятая. Я хотел поближе познакомиться с этим прекрасным горным краем, где жил такой благожелательный и добрый народ. И говорю врачу: вы знаете, я хочу съездить в горы, там у вас есть старинный монастырь. – Он отвечает: да, есть, хотите я вас подвезу? – Да нет, говорю, зачем, я поеду на автобусе, но вы меня не ждите к ужину, возможно, я поздно вернусь.

И вот я поехал. Какая же красота по дороге меня ожидала! Автобус остановился. Я увидел в одном селе греческий храм – стоит, будто снят аккуратно где-то со скалы в Греции и перенесён сюда, за тысячи километров. Настоящий греческий храм – белые колонны, портик. Это постройка времён Александра Македонского, его войска когда-то проходили здесь. Дальше шли сёла, где никто не говорил по-русски. А когда что-нибудь спросишь, то дети, например, смотрят огромными глазищами и ничего не могут ответить, потому что говорят только по-армянски. Потом автобус пошёл дальше – и вот уже горы с двух сторон теснят дорогу. Наконец автобус заехал в тупик, дальше дороги не было. Я вышел и увидел перед собой древний храм. Автобус развернулся и собрался ехать обратно, я сказал водителю, что поеду на другом автобусе, потому что хочу посмотреть храм.

Существует отличие расположения армянских храмов от русских и даже от грузинских. В Грузии если хотят поставить храм, то ставят его на вершине горы, чтобы он был виден издалека, чтобы он, как маяк, притягивал к себе людей. А в Армении этого не увидишь. Там, наоборот, храмы спрятаны в расщелинах скал, в ущельях пониже, чтобы быть незаметными. Снаружи у храма стояли узорчатые каменные кресты, вот эти качкары (один или два), теснились арки, колонны, лесенки, а потом уже шла скала. Я зашёл внутрь храма. Никаких икон нигде нет, и вообще ничего нет. Я думаю – как же они молятся? И по мере того как я углублялся в храм, сам храм углублялся внутрь скалы, он был вырублен в скале.

Когда я зашёл в главный зал, смотрю – там тоже ни окон, ничего, лишь сумрак и закопчённые стены. Но недалеко от входа стоит как бы жаровня на ножках с золой и остатками свечей. Тут же лежат целые свечи, можно взять и оставить деньги, полное доверие к человеку. Вот я положил немного денег, взял свечку, зажёг её (там угли в одном месте тлели) и воткнул эту свечку в золу. Стою. И такая тишина вокруг, такое спокойствие и уединение, что мысли человека волей-неволей устремляются к Богу, его ничего не отвлекает – ни окна, ни двери, ни скамьи, ни красивые сутаны служителей. Тут вообще не было никаких служителей, ничего, просто тёмное помещение, освещённое только одной свечкой.

И мне показалось, что это и есть та далёкая простота, настоящая христианская правда, которая сохранилась у армян. Видимо, вот такими и были первые церкви сразу после Христа два тысячелетия назад. Эти церкви ещё назывались катакомбные, потому что христиане прятались от гонения. И, конечно, у них не могло быть ни убранства, ни богатых накидок каких-то, ни парчовой одежды, ни золотых крестов. Не было ни икон, ни картин, ни скульптур – ничего не было. Но была лишь вера, чистое стремление раскрыть душу, покаяться. И тут я подумал, как правы армяне, что они берегут свои вот эти первоначальные религиозные чувства, самые верные. И эта церковь, укрытая с двух сторон скалами, оставила во мне неизгладимый след.

Потом я вышел оттуда. Вижу – течёт маленький ручеёк, и над ним стоит дерево. И всё это дерево увешано чистыми, глажеными носовыми платочками, привязанными к веткам. А какая-то женщина подошла и объясняет мне: если хочешь о ком-нибудь вспомнить, помянуть, поплакать – вот повесь платочек сюда на веточку. (Такой у них обряд.)


Фото в Армении. 1976 год


Пока я проникался новым нахлынувшим на меня впечатлением от простоты в этом храме (для меня это был просто переворот в душе), оказалось, что все люди уехали, автобуса уже нет и больше сегодня не будет. Я остался один среди этих молчаливых скал и пустой дороги. Думаю – что делать, не ночевать же здесь. Пошёл. Иду по этой дороге, навстречу едут легковые машины. Но я знаю, что дальше там дороги нет, значит, они едут в монастырь. Проехали. Потом возвращаются обратно – одна машина проехала мимо, вторая, и вдруг третья машина останавливается. Девушка какая-то говорит: садитесь, идти пешком далеко, мы вас подвезём. Я сел. Эта девушка спросила, кто я. Потом я у неё узнал, кто она. Оказалось, что она работает диктором на телевидении. Машину вёл, наверно, её муж. Они меня подвезли к самому дому-интернату. Было уже совсем темно, и они уехали.

Спал я там в большой комнате один, кроватей стояло много, но они пустовали. И вот как-то поздно вечером я лежу и слышу – кто-то скребётся в окно. Я приподнялся, смотрю, женская фигура трогает раму, чтобы открыть. Я встал, и эта женщина за окном куда-то скрылась. Потом, через некоторое время, опять пришла, опять скребётся. Но я, конечно, не открыл. Вот такие там ходили больные люди по ночам.

Наутро я встал, пошёл умываться и увидел в соседней комнате маленького голого мальчика. Он, видимо, только проснулся, стоит и смотрит в открытую дверь на меня. А с ним жил другой больной мальчик, я его встретил и спрашиваю: почему там твой друг стоит голенький? Он всё бросил, побежал, и я за ним следом. И вот он говорит тому, раздетому: ох ты мой милый, иди скорей сюда, давай умоемся, начал умывать его, одевать. И всё время приговаривает: милый ты мой, хороший. Потом повёл его на завтрак, стал кормить. Так помогали друг другу дети в этом доме-интернате. Хорошо мне у них работалось, я наблюдал, кто как живёт, некоторые там рисовали.


Рисование с натуры


Я сейчас уже не помню, по какой причине я поехал домой. Из этой поездки в Армению я привёз три больших рисунка. Обычно на один рисунок у меня уходила неделя времени (самое маленькое – это три дня, а самое большое – десять дней). Дома в Москве я уже не прикасался к этим работам. Ещё давно, когда я был маленький, отец меня научил, что главная помощница художнику – это натура. То есть когда есть натура, ты можешь быть совершенно спокоен, что всё сделаешь на хорошем уровне. Но как только ты начинаешь фантазировать – обязательно на порядок всё будет ниже по качеству. Это у древних греков есть такой миф, что античный герой Антей получал силу от соприкосновения с землёй и поэтому был непобедим. И Геракл смог победить его лишь тогда, когда поднял над землёй и Антей уже не мог ниоткуда черпать силы.

Вот то же самое происходит и у меня в искусстве. Когда я общаюсь с натурой, когда я смотрю на неё – я вижу и цвета, и общую форму, и детали, и характер – буквально всё, из чего складывается образ человека, мне подсказывает натура. Поэтому когда я рисовал в домах-интернатах, то старался всё делать с натуры, а когда приезжал домой, то я только фиксировал рисунки специальным лаком, чтобы они не затёрлись. Поэтому они были свежие, незамученные… такими они и остались.

Когда я начал работать над серией инвалидов войны, я понял, что я делаю то, что давно хотел, что это моё. И поэтому в дальнейшем я уже не пытался никуда сворачивать в сторону, а рисовал только то (как я считал), что мне предназначено судьбой. Я не торопился, работал спокойно, поэтому у меня на 35 рисунков ушло примерно шесть лет. И хотя на общие выставки рисунки у меня не брали, я не очень волновался, потому что для себя решил – сделаю 40 рисунков, а потом попытаюсь устроить персональную выставку. Проблема у меня была только с дорогой – чтобы хватило денег доехать и вернуться. А на месте, в самом доме-интернате, у меня всё шло уже по определённой схеме – я приезжал и платил в бухгалтерию за питание столько же, сколько это стоило для инвалидов (там примерно выходило по полтора рубля в день).

После поездки в Армению я задумал побывать на острове Сахалин. Туда надо было лететь на самолёте, но тогда это стоило не очень дорого. Летел через всю страну, видел замёрзший Татарский пролив. Прилетел в Южно-Сахалинск. Пришёл сначала в отдел социального обеспечения и спрашиваю: где тут дома-интернаты, чтобы мне поработать, сделать два-три рисунка инвалидов войны? – Они говорят: вот один есть в Южно-Сахалинске, а другой на севере, в Ногликах. Куда вы хотите сначала? – Я отвечаю: сначала, наверно, в Ноглики, потому что у меня ещё свежие силы, я пока не устал. – Хорошо, поезжайте туда.

А туда ходил поезд. Он долго-долго шёл среди тайги сахалинской и заснеженных сопок. Наконец приехал я в Ноглики, спросил, где дом-интернат. Мне показали. А я привык, что в Армении ко мне уважительно относились, что там какое-то первозданное христианство и никто чужого не возьмёт, – и я думал, что и тут так же. Скинул рюкзак, положил его на снег и пошёл с одним планшетом (думаю – зачем надрываться, отнесу сначала планшет, а потом вернусь за рюкзаком). Пришёл в бухгалтерию, обсуждаем. Они повели, показывают… вот здесь будете жить, в столовой вас накормят. – Я говорю: ну хорошо, сейчас принесу рюкзак и поднимусь в комнату.

Возвращаюсь – рюкзака нет. А там какие-то ребята неподалёку, я спрашиваю: а где мой рюкзак, я тут оставлял? – А вон, говорят, его в ларёк мужик понёс, вытаскивает уже что-то из него в обмен на водку. – Как вытаскивает?! Это же мой рюкзак! – А он нам сказал, что это его рюкзак. Боже мой! Что же это такое?! Я побежал, смотрю – а там уже действительно открыт мой рюкзак, мужик что-то оттуда вытаскивает и суёт в этот ларёк, меняет на водку. (Это были нивхи, местное население.) Я хватаю свой рюкзак, а он его держит, не отдаёт. Я тяну рюкзак к себе, а он к себе дёргает – это, говорит, мой рюкзак! Мой рюкзак! – Я так разозлился, кричу: я тебе сейчас покажу твой рюкзак! В общем, вырвал у него этот рюкзак. А он за него всё равно цепляется, что-то ворчит.

Я думаю – ну и народ тут. Пошёл опять в дом-интернат, зашёл в свою комнату (которую мне отвели). Потом попросил ключ, мне дали. Вскоре меня позвали кушать. И вдруг я вижу, что за моим же столом сидит женщина без обеих рук и пытается есть рыбу. Я спрашиваю: как вас звать? – Она отвечает: Полина. – Я говорю: Полина, а почему вы так сами… – Ну а кто же мне поможет, говорит, вот я сама. И она ртом берёт эту навагу, крутит, вертит по столу – кусочек откусит, проглотит и опять эту рыбу ртом как-то теребит. Я спрашиваю: Полина, будете мне позировать? Я вас хочу нарисовать. – Да, говорит, приходите ко мне в комнату.


Книга о любви


И вот она села – к одной культе у неё прикреплена ложка, на другую руку она опёрлась и задумалась. Перед ней на столе стоит тарелка. Я спрашиваю: Полина, а ты читаешь что-нибудь? – Да, говорит, читаю, вижу хорошо. – А что ты читаешь? – Ну, разные книги читаю, нравится читать книги о любви. И я тогда положил на стол перед ней книгу. Я долго её рисовал, Полина сидела, никогда не жаловалась, что устала, и этот рисунок получился. Я его назвал «Книга о любви». Инвалидка войны, жертва войны (не борец, не солдат с автоматом, а простая мирная жительница, которая во время войны потеряла руки). Так она мне и рассказывала, только жила она тогда где-то в европейской части, а потом оказалась тут, в Ногликах. (Я не всегда записывал истории моих натурщиков, моя задача была создать образы жертв войны изобразительными средствами.)

Рисовал я Полину часа два в день, и у меня ещё оставалось время погулять по этим Ногликам, посмотреть. Я увидел, что селение это было совсем небольшим. Недалеко от дома-интерната, у киоска (где рюкзак у меня украли), находился клуб, в этот клуб вечерами стекался народ, там показывали фильмы. Иду как-то по улице, смотрю на людей, уже почти стемнело. И вдруг сзади громкий топот – бежит человек во всю мощь. Со мной поравнялся и спрашивает: где тут дерутся? – А здесь ещё какой-то парень шёл, и он показывает: вон там, в овраге. И тот побежал вперёд. Не успели мы пройти и пяти минут, как этот, бежавший, уже идёт обратно – всё лицо в крови, руки в крови, но очень довольный. Я спрашиваю: ну что, подрался? – Да, говорит, подрался.

А парень тот, который шёл, объясняет мне: это местный баклан. Это такие люди, им лишь бы подраться – ему даже неинтересно, кто там с кем дерётся, по какой причине. Ему важно принять участие, кому-нибудь морду набить, и ему в это время набьют, и он доволен, что подрался, что энергию свою выплеснул. (Я потом как-то зашёл там в сельсовет – сидит работает русская женщина, я спрашиваю: как вы тут с нивхами живёте, они такие воры, драчуны? – Она говорит: да они просто все пьяницы, а после пьянки у них всегда драки происходят.)

Однажды я Полину спрашиваю: а с кем ты дружишь? Тебе же трудно одной? – Она говорит: а здесь есть один парень. Хочешь, сходим к нему? – Я отвечаю: давай пойдём. А он оказался рядом, в соседней комнате. Открываем дверь, и сидит типичный уголовник, будто только что из тюрьмы вышел. Весь выколотый, здоровый, крепкий, голова подстриженная, и – без обеих ног. (У Полины, значит, нет рук, а у него нет ног.) И он говорит: Полин, давай садись, чаю попьём. У него на столе уже заварка, сахар, всё есть, и он тут угощает.

Я его спрашиваю: где вы ноги потеряли? – А я, говорит, вор. Украл в поезде у своих же подельников, и они мне решили отомстить. Но драться со мной бесполезно – я могу одним ударом сразу убить наповал. Тогда, говорит, они меня сперва напоили, я ослаб. И после этого меня потащили за руки в тамбур и посадили между вагонов на эти стыковочные «блины». И когда поезд под горку пошёл, вагоны сошлись, и этими «блинами» мне раздавило сразу обе ноги. А после этого они бросили меня тут же, между вагонами, под поезд. Они думали, что меня там разрежет на части, но я уцелел, поезд надо мной прошёл. А ноги мне все раздробило этими «блинами», ноги потом в больнице отрезали. Но, говорит, я вор, я не жалею ни о чём. Как был вором, так и умру им. (И он действительно выглядел сурово, руки огромные, весь выколотый.)

Когда я выходил днём, то видел множество собак. Огромные лайки – и рыжие, и белые, и чёрные – жили совершенно свободно и бегали по улицам целыми стаями. А у нас в доме-интернате жарили рыбу, картошку варили (кормили очень хорошо) и остатки выбрасывали прямо в снег. Собаки сбегались и кушали. Главное, они были хотя и огромные, но все очень добрые – никогда не бросались, не лаяли, не кусались. А если подойдёшь и погладишь, то они сразу начинали ласкаться. И одна чёрная собака так ко мне привыкла, что всё время сидела и смотрела на дверь – когда я выйду. И как только я выходил, она сразу виляла хвостом, прыгала мне на грудь передними лапами, тянулась своей мордочкой и хотела лизнуть меня в лицо, в общем, выражала самые ласковые свои чувства, я тоже её обнимал. Я полюбил эту собаку, она стала мне другом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14