Хлорофилл. Помпеи

Genius Свой

Хлорофилл. Помпеи

Пролог

Воздух пах ржавчиной. Так пахло всегда — сколько Тимофей себя помнил. В детстве он думал, что это запах земли после дождя, но дожди тогда шли чаще, и земля пахла иначе — мокрой глиной, прелыми листьями, чем-то живым и липким. Теперь запах был сухой, металлический. Говорили, это окислы. Мелкая взвесь, которую ветер поднимает с Мёртвых полей на востоке. Тимофей не знал точно. Он вообще многого не знал, хотя тетрадь с пробами почвы, которую он вёл десять лет, распухла от цифр и пометок на полях.

Он стоял у края поля и смотрел, как утренний свет пробивается сквозь серую пелену. Солнце вставало мутное, размытое, будто его обернули в несколько слоёв грязной марли. Купол "Светлого" на горизонте поблёскивал холодным блеском — серая полусфера, похожая на огромный мыльный пузырь. Тимофей смотрел на него каждое утро. Не со злобой — со злобой он перегорел ещё в первый год после аварии в шахте, когда лежал с перебитой ногой и считал трещинки на потолке. Теперь он смотрел с вопросом. С тем самым вопросом, который не давал ему спать последние месяца три: почему почва перестала восстанавливаться.

Раньше был цикл. Зимой земля отдыхала, мороз рыхлил комья, талые воды напитывали глубинные слои. Весной сеяли, летом собирали, осенью запахивали остатки. Почва держалась. Теперь она просто умирала, и Тимофей чувствовал это кожей — не только когда брал пробы, но и когда просто шёл по полю. Земля пружинила иначе. Звук шагов стал глуше. Даже запах изменился — не гнилью, нет, а какой-то стерильной сухостью, как от перегретого песка.

Сзади подошла Марина. Он услышал её шаги раньше, чем она заговорила — она всегда ступала тяжело, всей стопой, не как городские. Марине было тридцать шесть. Невысокая, плотная в кости, с широкими плесками и сильными руками — пятнадцать лет в теплицах кого хочешь переделают. Лицо круглое, с румянцем, который не могли стереть постоянный физический труд, ни хроническая усталость. Волосы тёмные, стянутые в тугой узел. Глаза карие, цепкие — она ими не смотрела, а будто взвешивала: сгодится или нет, правду говорит или врёт. Сейчас эти глаза смотрели на Тимофея с привычной смесью заботы и раздражения.

— Опять стоишь.

Сказал она остановившись за его спиной и смотря на мужа.

— Воздух сегодня густой.

Ответил Тимофей всматриваясь в даль.

— Воздух как воздух. Иди завтракать.

Сказала Марина развернулась, не дожидаясь ответа.

Тимофей знал эту манеру: Марина никогда не уговаривала. Она говорила — и либо ты делал, либо она делала без тебя.

Дом стоял в двадцати шагах позади — приземистый, сложенный из шлакоблоков, с плоской крышей, на которой лежали старые покрышки, чтобы не сдувало ветром. Участок вокруг был голый — ни дерева, ни куста.

Тимофей ещё раз взглянул на Купол и двинулся к дому. Левая нога привычно подвернулась на щебёнке. После аварии в шахте прошло восемь лет, а он до сих пор иногда забывал про неё — и тело напоминало короткой вспышкой боли в колене. Шрам под штаниной, длинный и рваный, давно затянулся, но сустав работал с тихим хрустом, как несмазанный шарнир.

В доме пахло разогретой кашей и ещё чем-то — сладковатым. Запах купольных дрожжей, на которых Марина ставила тесто. Хлеб из них получался пышным, но невкусным, и Тимофей каждый раз, откусывая, вспоминал, как в детстве мать пекла на закваске из ржаной муки. Тот хлеб был плотным, тяжёлым, и пах так вкусно, что вскус при воспоминании о нем снова появлялся во рту спустя так много лет.

Сынишка Коля сидел за столом и рисовал пальцем на столешнице. Семь лет. Вихрастый, светлоголовый, с цыплячьей шеей, которая делала его похожим на птенца, который вот-вот оперится. Лицом он пошёл в мать — круглое, с ямочками на щеках. Но глаза отцовы — светлые, слишком серьёзные для ребенка, который ещё ни разу не выходил за периметр посёлка.

— Что рисуешь? — спросил Тимофей. Подсаживаясь за стол.

— Купол. Хмурясь ответил Коля.

На столешнице тянулся пальцем выведенный контур — кривоватая дуга.

— Зачем? С удивлением во взгляде спросил Тимофей.

— Там чисто. Ответил Коля продолжая, что то вырисовыват пальчиком.

Марина поставила миску на стол. Глиняная, с трещиной по краю, которую она замазала смолой.

— Ешь. И хватит смотреть в окно. С легким раздражением в голосе сказала Марина

— Я не в окно. Тихо пробубнил в ответ Матвей.

— В ту сторону. Раздражение в голосе Марины нарастало.

Тимофей взял ложку. Каша была пресной — зерно последнего урожая, мелкое, сухое, как дроблёный песок. Он жевал и думал о том, что через месяц-другой такой каши может не быть вовсе. Не потому что закончится зерно. А потому что земля перестанет давать даже это.

После завтрака он вышел к теплицам. Четыре ряда укрытий на каркасах из старых труб — обтянутых полиэтиленом, латанный-перелатанный, местами прозрачный, местами мутный от времени. Внутри воздух был влажным и тёплым, пахло ботвой и сырой землёй — последнее место в Ржавке, где ещё пахло жизнью. Помидоры висели мелкие, листья желтели с краёв. Тимофей опустился на корточки, взял горсть земли. Грязь не охотно комкалась.

В прошлом году она лепилась. В позапрошлом — держала форму, если сжать сильно. Десять лет назад, когда он только начал вести тетрадь, земля была чёрной и жирной, и Марина смеялась над его пробами: «Ты грязь собрался изучать?» Теперь она не смеялась.

Он достал тетрадь из кармана — замусоленную, с загнутыми углами. Пролистал до последней записи. Цифры падали. Органика вымывалась. Микроэлементы уходили вглубь, куда корни не доставали. Раньше был цикл — рождение, смерть, гниение, новое рождение. Теперь цепь разорвалась где-то посередине. И Тимофей догадывался где. Но вслух пока не говорил.

— Ты идёшь? — донёсся голос Марины с дальнего конца теплицы.

Он сунул тетрадь в карман и поднялся. Колено хрустнуло. В висках глухо стучала кровь. Пора было работать. Потому что если не работать, есть будет нечего. А Куполу — он снова бросил взгляд на серую полусферу за мутным полиэтиленом — было плевать.

Глава 1. Урожай праха.

Через три дня пришла беда. Как всегда без предупреждения.

Тимофей работал в дальней теплице, подвязывал огурцы, когда услышал крик. Кричала женщина. Он выронил шпагат и побежал, забыв про колено. Боль ударила в голову на ходу.

У барака Семёновых уже стояли люди. Человек десять — молча, с серыми лицами, какое бывает у всех здесь, когда случается плохое. Плохое здесь случалось часто, но к нему не привыкали. Тимофей протиснулся сквозь стоящих потных людей.