Между

Галина Рогалева

Между

Мамка

Шаманка Нина поклонилась кострищу во дворе, трижды зачерпнула ложкой из деревянной миски молоко и вылила на угли — покормила духов огня. После спустилась к реке. Буйная Кия несла с ледников талые воды, теперь в них текло молоко. Завершив утренний обход, Нина сварила кофе на газовой плите, заляпанной свёклой, уселась на лавку под прибитой к стене сарая медвежьей шкурой, сделала глоток и закурила первую за много лет сигарету. Майское солнце пригревало, шаманка сняла куртку, осталась в платье-рубище из льна. Муж сколотил лавку под свой рост, поэтому ноги Нины не доставали до земли. Нина сбросила галоши и болтала нагими стопами, щурясь от удовольствия, потягивая то кофе, то сигарету. Позавтракав таким образом, женщина заплела волосы в свободную косу.

На грудь Нины резко навалилась тяжесть, перехватившая дыхание. В женщину сокрушительно врезалось несбывшееся, о котором она и так не забывала. Недавно Нина забеременела, беременность оказалась внематочной: очередная попытка выносить ребёнка и — неудача. За годы замужества четырежды звучали слова: «Сердцебиение отсутствует». Хирург выскабливал её матку, нерождённые дети по неведомой причине переставали развиваться. Теперь, в пятую беременность, Нине удалили маточные трубы. Её тело ослабло после операции, поэтому она осталась дома, муж уехал в Тыву без неё. После первых потерь Нина злилась на себя, презирала свою неполноценность: она не могла выносить дитя, не могла сделать то, что считается элементарным для женщины, Нине было стыдно за своё материнское бессилие. Вместо радости рождения — больничная кровать, металл по плоти и горе. Теперь женщина пыталась свыкнуться с мыслью о том, что детей у неё не будет. Забеременеть естественным образом она больше не может, ЭКО уже делали — безуспешно. Хватит, Нина решила оставить тело в покое. Муж сказал, что ему и так хорошо, что ему замечательно с Ниной и без детей.

Супруги жили в доме-пенале, где одна половина со своим отдельным входом предназначалась для постояльцев, а другая — для хозяев. На стене справа от входной двери висел кнут против злых духов. Внутри дома сияли оклады православных икон, на полках стояли фигурки индуистского бога Ганеши из мрамора и нефрита, многочисленные статуэтки — Матери Мира; над дверями были закреплены языческие куклы-обереги из прутьев; на паласе поблескивал бисер, случайно просыпанный перед обрядом; в углу кухни высилась башня из закруток, в благодарность люди привозили Нине варенья, лечо, солёные помидоры и огурцы — она давно сама не делала заготовок. Нина надела гетры, взяла кошелёк, пакет и пошла в магазин.

Дом шаманов стоял в заброшенном посёлке среди тайги. Раньше в водах горной реки местные жители мыли золото, которое перерабатывали на заводе соседнего района. Золото давало работу и достаток. В начале 2000-х годов государство закрыло завод, сейчас его руины доедала тайга, крыша рухнула, в трещинах кирпичных стен росли берёзы, а подоконники покрылись травами и мхами.

Вторым «золотом» для посёлка некогда был лес: деревья пилили, укладывали штабелями, весной сплавляли по реке. И лес тоже перестал интересовать государство. На большой земле словно забыли о существовании посёлка, люди постепенно разъехались, теперь вместо тысячи человек здесь остались 24. Муж Нины оказался в посёлке на заработках десять лет назад, ещё до их знакомства. Виктор работал в частной золотодобывающей артели и искал место, где хочется жить и однажды умереть, место, чтобы остаться навсегда. Сюда же после свадьбы он привёз жену.

Нина шла по главной улице, старые дома потемнели, большинство сложились, придавленные крышами, у некоторых крыши ещё держались на печках. Лишь некоторые домишки выглядели ухоженными и обжитыми, возле них стояли собачьи будки, на коротких цепях сидели лайки, каждый год собак бросали туристы, в сезон сплавлявшиеся по реке, местные из жалости подбирали псов.

Единственный магазин расположился в старом опрятном доме. На входе — красный телефон с номером экстренной службы, внутри дом был обклеен обоями с рисунком в виде берёзовых листьев. В центре небольшой комнаты — печь, напротив печи — прилавок с яйцами в бумажных контейнерах, с рыбными и мясными консервами, с печеньем, со сгущёнкой, возле прилавка — стул для покупателей, на нём сидела пожилая женщина с пушистыми фиолетовыми волосами и увлечённо беседовала с продавщицей. Увидев Нину, обе селянки прервали разговор и поздоровались. Нина попросила полкило конфет «Морские камушки» и упаковку кексов. Продавщица посчитала сумму на деревянных счётах, приняла оплату наличными — терминал здесь не работал, не было связи.

Фиолетововолосой Светлане 71 год, 40 лет назад её муж приехал в посёлок на рыбалку, ему понравилось место, он перевёз сюда семью. Продавщице Катерине 67 лет, она попала в тайгу вслед за родителями. Обе говорили, что не живут здесь, а доживают. Домишки в посёлке продаются за бесценок, на эти деньги на большой земле ничего не купишь. Медпункта нет, скорую надо вызывать из райцентра, который находится в пятидесяти километрах, а зимой, когда метель заметает дома по окна, дорога к посёлку исчезает на недели.

От магазина шаманка направилась к мосту, по пути встретила соседа, 80-летний дядя Тимофей копал ямы под столбики для забора.

— Как дела, дядя Тимофей? — спросила Нина.

— Робю помаленьку. А ты что, холостая, муж уехал? Можно приду к тебе женихаться?

— Виктор уехал. Приходите завтра, я вас чаем напою, — предложила Нина, — внуки давно не навещали, заскучали, поди, один?

— Некогда скучать. То медведь из лесу выйдет, то лось. Вчера вечером сосед Валерка палил из ружья, слыхала? Как ещё ему развлекаться? Выйдет во двор и палит, дурень старый. Так и живём, кто стреляет, кто в бубен бьёт, в общем и целом не скучно.

— Ладно, дядя Тимофей, заходите.

Старик довольно улыбнулся, обнажив две челюсти золотых зубов. Когда Нина расспрашивала соседа о золотодобыче, которой он занимался всю свою трудовую жизнь, тот отвечал, что не принёс домой ни кусочка золота, всё сдавал государству, говорил это, а во рту сияло солнце.

Женщина остановилась посреди моста над рекой и огляделась, уже восемь лет она жила здесь. С северной стороны посёлок обрамляли горы, на одной из них голубело кладбище, «Однажды и я там буду» — подумала Нина. С юга и востока посёлок опоясывала река Кия и сразу за ней простиралась густая тайга, сейчас тайга цвела, из-под земли россыпями полудрагоценных камней бойко выскочили подснежники, адонисы, медуницы, фиалки, лютики, ветреницы. Мерцали аметистовые, золотисто-жёлтые, искрящиеся синие, нежно-розовые, лиловые лепестки, лес вдоль грунтовой дороги был устлан коврами первоцветов, над которыми лохматой стеной росли берёзы, осины, ели, пихты. На пути Нина встречала высохшие деревца, не пережившие зиму. Посреди большой поляны царствовал кедр, его могучий ствол обвивали хлопковые ленты, сплетённые в косы людьми, приезжавшими к Нине и Виктору из разных концов страны и зарубежья, каждая коса — чья-то мечта: о здоровье, деньгах, мире, семье, любви, сексе, известности. Здесь муж с женой проводили обряды, кормили духов.

Нина рассыпала у кедра морские камешки, положила кексы, духи любят жирное и сладкое. Шаманка уселась под стволом в позе лотоса, закрыла глаза, областью между бровями она видела материнскую энергию земли, рождение жизни, движение каждого корня, кожей слышала, как корни перешёптывались, обращались к самому большому кедру за помощью. Нина ощущала пульсирующую по деревьям влагу, как вырастают из почек младенцы-листья. Жизнь током неслась сквозь Нину, женщина была вплетена в вечное движение. Шаманка расслабила спину, привалилась к кедру, вибрирующая сила поднималась по дереву из нижнего мира в верхний.

Нина скрестила ладони на груди, чтобы согреться, чтобы сделать вдох — иначе не могла, её душило несчастье. Каждый раз, узнав о беременности, Нина придумывала детям имена: Светланка, Ириша, Женёк, Олежка, Катюша. Шаманка вспоминала свои давние мечты о нормальной человеческой судьбе: выйти замуж, родить и вырастить детей, работать — как все, раз в год ездить в отпуск, по выходным — на дачу. В груди у шаманки зияла дыра, которую не могла заполнить ни весна, ни любящий муж, ни ученики, ни весь космос — её слёзы поили кусты черники.

Нина вступила на свой странный путь в 30 лет, тогда она жила в большом городе и работала управляющей ресторана. В какой-то момент она начала болеть — падала в обмороки, традиционная медицина не помогла, диагноз так и не поставили — по всем показателям женщина была здорова. Облегчившая её состояние знахарка сказала, что у Нины дар — лечить людей. А как лечить? «Не знаю, девка. Щупай. Если не будешь передавать энергию — сгоришь от неё сама», — бескомпромиссно заявила старуха. С тех пор Нина искала, пробовала: рэйки, массажи, карты Таро, йогу, цигун. Иногда она бунтовала — не хотела соприкасаться с чужой болью, бросала свои занятия, сразу возвращалась её собственная болезнь. Спустя несколько лет женщина поехала в Тыву на шаманский праздник, поняла — вот её дело, училась шаманизму.

— Ниночка, соседи тебя сожгут, всю нашу семью заколют вилами, если узнают, чем ты занимаешься, — трепетала мама.

В одной из поездок Нина встретила мужа, Виктор подходил ей, потому что мог выдержать её сложность, потому что видел Нину целиком и не боялся не справиться. Муж с женой вдвоём старались помогать людям. Нина умела успокоить, создать в человеке импульс для действия, поддерживала в проживании утраты, снимала зажимы в организме — столько благодарных сообщений и звонков она получала. Но ничего Нина не могла сделать с собственным телом, не способным выносить детей. Она завидовала полчищам пьющих, неблагополучных, падших баб, которые живут по всему свету и будто даже не рожают, а с лёгкостью отпочковывают от себя младенцев.

Нине дарили статуэтки в виде детей, открытки с нарисованными малышами, обереги в виде аистов, ей желали стать мамой, о ней молились близкие люди. После удаления маточных труб Нина сожгла и выбросила всё подаренное. Хватит!

В последние годы к Нине всё чаще обращались ученики, которые однажды должны были взять в руки и оживить собственный бубен. Бубен Нина считала частью души, она называла его конём, призывавшим духов, поднимавшим энергию и переносившим в другие миры. Нина обучала шаманизму подобных себе — людей лишних в нормальном мире и своих в мире потустороннем. Она была снисходительна к их капризам, сопротивлению, гневу и неверию. Нине не удалось подарить материнскую нежность родным детям, и она окутывала ею учеников. Некоторые, даже не слишком отличавшиеся от Нины по возрасту, в ответ звали её мамкой.

Нина всё сидела под кедром, не заметив, как наступил вечер. Когда сорока на макушке дерева истошно застрекотала, шаманка поднялась и побрела домой. Огромные лужи на грунтовой дороге отражали закат, Нина шла, выкручивая из кожи клещей, гонцов весны.

Когда стемнело, женщина вновь курила во дворе на лавке. В нескольких метрах за забором был обрыв, на дне которого голосила неуёмная река. Сколько ещё дней будет умирать внутри острая боль из-за несбывшегося? Сколько месяцев или лет? Нина не знала этого, но она знала, что сумеет отгоревать мечту, потому что давным-давно выбрала быть счастливой тем, что у неё есть.