banner banner banner
999,9… Проба от дьявола
999,9… Проба от дьявола
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

999,9… Проба от дьявола

скачать книгу бесплатно

Но чтобы из-за подобной фразы убивать известного в городе человека… Чушь! Чушь и еще раз – чушь!

И в то же время Быков для кого-то представлял довольно серьезную опасность, причем именно в связи с предстоящей встречей со следователем Следственного комитета России. Но для кого конкретно?

Понимая, что во всем этом ему в одиночку не разобраться, Яровой вернулся к столу, полистал записную книжку и, найдя домашний телефон начальника воронцовского УБЭПа, набрал его номер. Можно было бы, конечно, обойтись и другими силами, но это было данью уважения к убитому. Быков сам сказал ему, что подполковник Рыбников – тот самый честняга, профи, на которого можно положиться в трудную минуту.

– Феликс Ефимович? – на всякий случай уточнил Яровой.

– Да, слушаю вас, – с сухими нотками непробиваемого служаки в голосе отозвался Рыбников, и следователь невольно представил, как по-спортивному подтянутый подполковник по кличке Рыбак берет телефонную трубку и подносит ее к уху, похожему на ручной лепки пельмень.

– Яровой беспокоит.

– Геннадий Михайлович! – в голосе Рыбникова уже звучали совершенно иные нотки, их Яровой хотел бы отнести к взаимной симпатии, которая, как ему показалось, возникла между ними на первом оперативной совещании, когда он озвучил задачу по созданию следственно-оперативной группы и подполковник тут же предложил свои услуги.

– У вас не найдется пара минут?

– Слушаю вас.

– Вы хорошо знали Быкова?

– Олега? Даже более того, мы ведь когда-то начинали вместе, правда, он как следователь, а я в ОБХСС. К тому же домами дружили, когда семьями обзавелись. – Он скорбно вздохнул, видимо припоминая времена молодости, и в его голосе скользнули теплые нотки. – Кстати, то, что он на Верочке женился, – это моя заслуга. Она у нас секретаршей работала, вот я и свел их. Так что хорошо я знал Олега, царствие ему небесное. Очень хорошо!

– А что вы думаете относительно его убийства?

– Ограбление.

– И вы в этом убеждены?

– Можно сказать, стопроцентно.

– М-да, – задумчиво произнес Яровой, – но именно об этом я и хотел бы с вами переговорить, но только не по телефону.

– Хорошо, – отреагировал Рыбников, – в таком случае завтра до оперативки.

Распрощавшись с собеседником, Яровой хотел уж было опустить трубку на рычажки, как вдруг его осенило:

– Феликс Ефимович, еще один вопрос: вы, наверное, должны были знать и Жукова, начальника аффинажного цеха завода?

– Естественно.

– А его жену, случаем, не знаете?

– Ларису? Конечно. Помнится, как-то на Новый год даже в одной компании были.

– А что она собой представляет? Я имею в виду как человек.

Рыбников задумался и как-то неуверенно произнес:

– Ну-у, несколько неуравновешенная, даже в крик может сорваться – и тут же превратиться в доброжелательную мадонну. Та-ак, что же еще? Вроде бы легко поддается постороннему влиянию и, насколько мне помнится, так же легко впадает в панику. А Генку даже к лыжам ревновала. Он ведь то на сборы уезжал, то лыжню по первому снегу накатывал. Вот, пожалуй, и все. А вы что, хотели с ней встретиться?

– Наверное, да.

Глава 8

Еще сутки прошли в томительно-тоскливом ожидании, и, когда Крымов стал колотиться в массивную дверь камеры, требуя адвоката, его наконец потянули в следственную комнату, где уже поджидал Оськин. Снова молчаливый кивок на привинченный к полу табурет, те же вопросы относительно героина, «обнаруженного» в карманах Крымова, жесткое требование пойти на чистуху, чтобы «облегчить меру наказания», которую вынесет ему суд. Осознав в конце концов, что все доводы по поводу глупости притянутого за уши обвинения просто бессильны против злобных буравчиков глубоко посаженных, словно у дикого кабана, глаз следователя, Крымов замолчал, угрюмо насупившись, и, только когда Оськин вызвал конвой, без особой надежды в голосе повторил:

– Я требую адвоката.

Непробиваемый, как стены Брестской крепости, Оськин согласно кивнул и негромко процедил сквозь зубы:

– Будет… и адвокат тебе будет, и комиссия по правам человека, но поначалу ты у меня в пресс-камере посидишь, и на своей заднице испробуешь, что такое порево-харево по-воронцовски. Ну а потом уже, если, конечно, кровью не изойдешь, позовем, кого хочешь.

И слово свое Оськин сдержал. Правда, перевели Антона не в пресс-камеру, а в «стакан» – крохотную камеру-одиночку, где ему светило куковать до конца следствия. В этом карцере, кирпичные стены которого прогнили от сырости и теперь сочились мутной, вонючей жидкостью, не было ни обильной жратвы, ни тем более спирта, которым делились с ним сокамерники, зато никто не донимал разговорами и можно было уже совершенно спокойно оценить ситуацию.

Более всего тревожило то, что он не мог дать знать о себе Яровому, которому теперь, судя по всему, придется менять общий рисунок оперативной разработки каналов хищения и сбыта черного золота, разработанный еще в Москве. Впрочем, Антон даже не сомневался в том, что Яровой уже выяснил причину столь внезапного исчезновения агента, однако это мало что давало. Не станет же он требовать освобождения Седого, заявив, что под этой личиной скрывается подполковник ФСБ.

Короче говоря, дела обстояли хуже некуда.

Чтобы не сойти с ума от вида этих проклятых стен, давящих на психику, как пятитонный пресс на податливую пластинку, Крымов до изнеможения отжимался руками от сырого, холодного бетонного пола, качал мышцы живота, после чего падал на жесткую, узкую шконку и, уставившись на тусклую лампочку-сорокаваттку, через стекло которой едва пробивался свет, пытался максимально собраться и отбросить эмоции. Главное – не суетиться. Он знал: стоит только начать мельтешить, как тебя тут же поджидает последующая неприятность, но уже более серьезная. А в том, что воронцовские «доброжелатели» ждут не дождутся его прокола, Крымов даже не сомневался. Иначе зачем было устраивать весь этот маскарад.

Правда, непонятной оставалась роль Оськина в этом деле. Если следак изначально не замаран в этой подставе с наркотиками и если он не полный дебил, то почему столь тупо и упорно гнет свою линию по обвинению задержанного в распространении тяжелых наркотиков и даже не желает прислушиваться к его контрдоводам? Может, лишнюю лычку в петличку заработать хочет?

Впрочем, все это было гаданием на кофейной гуще, прерванным появлением в камере коридорного. Уставившись на Крымова тяжелым, пронизывающим взглядом, который с годами вырабатывается не только у корпусных с прогульщиками, но и у ваньков-контрактников[6 - Корпусной – надзиратель, ответственный за весь корпус; прогульщик – надзиратель, выводящий заключенных на прогулку; ванек – в данном случае охранник, надзиратель в ИТУ.], он дождался, когда тот поднимется со шконки, и негромко произнес:

– С тобой тут потолковать кое-кто желает. Так что не вздумай выпендриваться, в момент рога обломаю.

Несколько ошеломленный, Крымов непонимающе уставился на коридорного. Господин Оськин никогда бы не опустился до подобного визита, поэтому оставались или «доброжелатели», подкинувшие ему наркоту, или же… Однако то, что ему предстояло увидеть, превзошло все его ожидания. В камеру вошел высокий мужик лет пятидесяти и, дождавшись, когда коридорный прикроет за собой громыхнувшую дверь, смерил Крымова откровенно изучающим взглядом и только после этого пробасил голосом уверенного в себе человека:

– Так это ты, что ли, хотел меня видеть? Колись!

У Крымова нервным тиком дернулась щека.

Перебитый у основания нос, широкое скуластое лицо с мощными надбровными дугами, под которыми как бы терялись глаза, высокий лоб, шишковатый череп.

Кудлач!

По описанию это был именно он, но… Но как он здесь оказался? И почему коридорный беспрекословно выполняет его приказы? Ответа требовала добрая дюжина вопросов, которые роились в голове. Сцена молчания затягивалась, и Крымов, невольно откашлявшись, произнес глухим от напряжения голосом:

– Колются фраера, когда падают в следячий выдел, а ты к человеку в хату зашел, так что неплохо было бы и себя назвать.

Поначалу Кудлач только хмыкнул на это, однако, оценив поведение арестанта, голова которого, белая как лунь, полностью соответствовала погонялу – Седой, сказал уже более доброжелательно:

– Ну, ежели ты человек хороший, то и я могу назвать себя – Кленов, Михаил.

– Кудлач? – моментально отозвался Крымов.

– Кудлачом был, когда зону топтал, а сейчас в народе Михаилом Сергеевичем величают.

– Это что, как бывшего президента?

И снова Кудлач оценил поведение Седого. По крайней мере, в лице смотрящего отразилось нечто похожее на оскал насытившегося волка. Судя по всему, ему уже претило лизоблюдство его пристяжных, и этот разговор щекотал его нервы.

– Как президента, – подтвердил он. – А сам-то все-таки кем будешь?

– Крымов, Антон.

– А Седым где нарекли?

– Хочешь спросить, какую зону топтал, так уж так и спрашивай. А ежели насчет кликухи интерес имеешь, то это меня в больничке так окрестили, когда чертей в наркологии гонял.

– Неужто?.. – удивился Кудлач.

– И это было, я даже анекдот оттуда вынес. Сидит клиент в кресле перед телевизором, как вдруг сходит с экрана шикарная краля и начинает исполнять все его желания. Он ее и спрашивает: «Кто ты, красавица? Добрая фея?» А она ему: «Нет, я белая горячка».

Кудлач утробно хрюкнул, что, видимо, заменяло ему смех, однако тут же спросил:

– А сейчас как?

Крымов усмехнулся краешком губ:

– Что, боишься связываться с плебсом стебанутым?[7 - П л е б с с т е б а н у т ы й – психически ненормальный человек, вконец опустившийся алкоголик.]

– Всякое по жизни встречалось, – пожал широкими плечами Кудлач.

– Ну и правильно, – согласился с ним Крымов. – Когда-то и я это понял. Кстати, откуда знаешь, что я здесь кукую?

– Город слухами полнится.

– Так, может, слушок прошел и о том, кто меня на эту шконку кинул?

– Догадываюсь, только это не тебя на шконку кинули, а думали мне подставу заделать.

– И кто же у вас такой ушлый? – нахмурился Крымов.

– Об этом чуток попозже, а сейчас давай-ка о твоем деле потолкуем, о том, с которым ко мне приехал. И если все срастется, то не позже чем завтра уже будешь топтать городской асфальт. Только предупреждаю сразу, с подпиской о невыезде.

«Ни хрена себе заява!» – невольно хмыкнув, подумал Крымов. Статья двести двадцать восьмая, о которой не уставал напоминать Оськин, то есть особо тяжкое преступление, и вдруг – всего лишь подписка о невыезде. Да серьезные люди ее даже в расчет не принимают. Крымов покосился на воронцовского смотрящего. Если верить классификации, которую выдвинул Ломброзо, воронцовский пахан должен был принадлежать к самой примитивной ветви российского криминалитета, а на деле…

Кудлач!

Дерзкий, независимый человек, к тому же умный и хитрый. И просто так подобное погоняло в блатной среде не получить, его заслужить надо. А кличка, приклеившаяся к тебе на зоне, – это зачастую и объективка, которая несет в себе основные характеристики заключенного.

«Так, может, “виной” всему сократовский лоб с залысинами?»

Все это в доли секунды пронеслось в голове Крымова, и он спросил то, чего не мог не спросить:

– А если не срастется?

– Думаю, – хмыкнул Кудлач, – что все-таки срастется.

Когда за Кленовым громыхнула дверь, а в замочной скважине тоскливым протяжным скрипом провернулся ключ, Крымов завалился на шконку и, засунув руки под голову, неподвижным взглядом уставился в мутно-серый потолок. Надо было хотя бы попытаться осмыслить и проанализировать столь неожиданное появление воронцовского пахана и тот непродолжительный разговор, который состоялся между ними.

Глава 9

Квартира, в которой жил бывший начальник аффинажного цеха Геннадий Жуков, довольно сильно отличалась от того «новорусского» жилья, что вознеслось островерхими крепостными башенками на Золотой улице, как прозвали в народе Воронцовскую набережную, где всего лишь десять лет назад в кустах сирени пели соловьи. Стандартная трехкомнатная «распашонка» в заводском долгострое, который был заложен с пуском завода, а сдан в эксплуатацию, когда в городе уже отгремела первая криминальная война по разделу сфер влияния и все тот же новострой уже не стеснялся захватывать все новые и новые участки под дворцы на крутом берегу реки Воронихи. Ярового уже ждали, и как только он нажал на коричневую кнопочку звонка, дверь тут же открыла невысокая молодая женщина, полнота которой резко контрастировала с нервным бледным лицом и лихорадочным блеском больших серых глаз.

– Даже не спросили, кто звонит, – улыбнулся Яровой, – а вдруг лихой человек?

– Да откуда у нас лихие люди? – отозвалась Жукова, заставив себя насильно улыбнуться. – Проходите.

– А детишки где? – поинтересовался Яровой, чтобы как-то завязать разговор.

– Гуляют, с бабушкой.

– Это ваша мама?

– Свекровь. С нами теперь живет. И ей вроде бы как легче после смерти Гены, да и я могу теперь на работу ходить.

Она говорила что-то еще и еще, и все это время словно жила какой-то раздвоенной жизнью. Впечатление было такое, будто слова – это ничего не значащие звуки, а мозг лихорадочно работал, пытаясь найти ответ на один-единственный вопрос: «Зачем? Зачем ты здесь?»

Движением руки, в котором проскользнула все та же нервозность, Жукова пригласила следователя в большую комнату – судя по обстановке, в «залу».

– Может, чаю? Кофе, к сожалению, закончился.

– Можно и чайку, – согласился Яровой, – тем более что кофе я не пью.

Она принесла из кухни, видимо, заранее приготовленный чай, две вазочки – с вареньем и печеньем, поставила все это на журнальный столик, наполнила явно гостевую чашечку из китайского фарфора.

– Угощайтесь.

Хрумкнув печеньем и отхлебнув глоток чая, Яровой удовлетворенно хмыкнул и вскинул на хозяйку дома внимательные глаза.

– Небось голову ломаете, с чего бы это я напросился к вам в гости. Как говорится, незваный гость хуже татарина.

Жукова вздрогнула.

– Зачем же вы так?

– Тогда простите, ежели грубо получилось, но разговор-то, как сами догадываетесь, непростой.

В ее лице что-то сразу изменилось. Оно вдруг стало похоже на каменную маску, и женщина так же негромко, но уже совершенно другим, жестким голосом произнесла:

– А о чем, собственно, разговор? Я не понимаю.

– Ах, Лариса Васильевна, – скорбно вздохнул Яровой, – все-то вы прекрасно понимаете, но что-то удерживает вас, чтобы раскрыться.

– В чем?.. – вспыхнула Жукова. – В чем раскрыться?

Ее голос набирал силу, и Яровой невольно сравнил ее с куропаткой, которая пытается отвести врага от своего гнезда с птенцами. В памяти всплыл телефонный разговор с Быковым и его слова относительно скоропостижной смерти Жукова: «Лыжник, мастер спорта по биатлону, никогда раньше не жаловался на сердце, и вдруг…» Стало понятно, что ничего лишнего она ему не скажет, если даже и знает что.