скачать книгу бесплатно
Ну, чтобы купить одну свёклу, много денег не надо, стоит она осенью сущие копейки. И капусты тут уже наквасили и пустили в продажу, она теперь будет на прилавках всю зиму.
Короче, соорудила я себе шикарный винегрет! Вообще-то, я не очень люблю овощи (да и фрукты – переела слегка в Египте, где я выживала на них полтора года), я больше специалист по мясу, наверное, потому, что я по гороскопу Лев, родившийся в год Белого Тигра. Но тут мне почему-то даже захотелось этого винегрета – наверное, потому, что деваться было некуда: жрать-то было нечего…
Немножко того, немножко сего, а получилось две большие банки. И главное, очень вкусно! Вот ем я свой замечательный винегрет день, ем два. На завтрак, обед и ужин. На третий день чувствую, что он уже как-то не идёт… А тут вдруг ситуация из безнадёжной нечаянно становится совсем даже неплохой, это на меня вдруг сваливается неожиданный подарочек в виде денежки, не так чтобы огромной, но вполне приличной для человека, у которого последние копейки ушли на покупку компонентов винегрета…
И я на радостях покупаю колбаски, мяса для жаркого и даже селёдочки. Сижу, ем колбаску и вспоминаю, что у меня ведь ещё осталось полбанки не полбанки, но довольно много этого проклятого винегрета! Сами понимаете – есть мне его уже совсем даже не хочется! Но выкидывать пищу – грех. Я всегда в таких случаях вспоминаю, что в блокаду Ленинграда люди умирали от голода. Или вот ещё про каких-нить жителей Африки… ведь даже в наше время есть голодающие в каких-то слаборазвитых странах. Да и в нашей стране, наверное, не я одна такая. Или всё-таки одна?
И я начинаю, давясь, его есть, потихонечку, полегонечку – прислушиваюсь: ведь чёрт знает мой организм, вдруг затошнит, а то ещё хуже – вырвет. Нет, ничего, осваиваю помаленьку… Помогла очень вкусная селёдочка, которой я периодически перемежала насильственное поедание надоевшего блюда. И ещё – самое главное-то забыла! – я себе внушала, что винегрет-то четыре дня назад был просто умопомрачительно вкусным (я вообще очень неплохо готовлю, когда я работала в Штатах, тамошний народ считал меня суперским поваром, но я думаю, что это слегка преувеличено и только потому они так думали, что у них вообще еда очень невкусная в принципе).
И когда я доела последнюю ложку, я поняла, что сила воли у меня – это нечто! И вспомнила прямо противоположное – как я съела в гостях целый обед, будучи дико сытой, но моя хорошая знакомая, которая меня им угощала, сказала, что если я его не съем, она знать меня не желает, а я по слабости натуры не могу обидеть человека, так уж воспитана… И я его в себя впихнула, хоть, несмотря на то, что всё было очень вкусно, но в меня не лезло – в желудке элементарно не было места. Но это уже совсем другая история.
Как меня лечили в Египте
Я дошла до ручки. Уже несколько дней я не могу ходить. И сегодня утром Мухаммед отвёз меня по моей просьбе в госпиталь.
Сначала мы ткнулись в какое-то шикарное заведение, где от меня, как иностранки, потребовали 60 долларов за приём у врача. Естественно, это было неприемлемо. Потом мы поехали в какое-то жуткое заведение, где была масса народа. Нас принял врач за 50 тугриков (это 7 долларов). Он померял мне давление. Оно оказалось близко к трупному. И послал на анализ крови. На этом его отрабатывание денежек было исчерпано.
Здесь тоже пришлось выложить денежки, чуть побольше, но, по крайней мере, выяснилось, что а) гемоглобин у меня в три раза ниже положенного б) сахар улетел в заоблачные дали (хотя с ним всё всегда было в порядке) в) анемия у меня в последней стадии.
Потом начались хлопоты Мухаммеда по впихиванию меня в госпиталь. Это продолжалось до вечера. Я не собиралась там лежать, потому что день лечения стоил немыслимые деньги (которых у меня нет – и вообще никаких нет). Врач сказал, что нужно откуда-то привезти литр крови и влить его в меня двумя порциями. Это как минимум, чтобы я хотя бы «встала на ножки».
Мухаммед забрал последние 100 долларов и поехал за кровью. Потом мне поставили капельницу. Но я как вспомню город Темрюк – и вот этот бордель… Это небо и земля. Там медсёстры бегали каждые 5 минут и справлялись, как мне. Здесь не подошёл никто, хотя Мухаммед уверял, что дал медсестре деньги. Но он вполне мог соврать, а деньги прикарманить, не уверена, что и насчёт крови за 100 долларов он не нагрел руки. Ну да ладно, без него я бы никуда не попала.
Пришлось, когда кровь кончилась, выходить, волоча капельницу за собой и долго орать, призывая медсестру. Впрочем, насчёт орать – меня было не слышно, потому что этот госпиталь – не больница, а бордель: орут они в коридоре по-страшному, как в джунглях или на базаре, мужчины, женщины, орут как в дурдоме, тут же бегают многочисленные дети и визжат, как резаные. Напротив окна – кафе, и оттуда несётся тяжёлый бум-бум. И так всю ночь.
Короче, чтобы не сойти с ума, я ушла домой, благо это недалеко. А утром пойду за второй порцией крови.
Мне стало чуть-чуть получше, но совсем чуть-чуть. Они меня спросили – есть ли у меня какое-то кровотечение. Женщина я пожилая, давно уже ничего такого нет. Значит, сказали они, гемоглобин и анемия у меня от того, что я голодаю. Правильно. Поэтому я никогда не выздоровею. Скорее, наоборот. Так что ещё немного, и кто-то лишится моей прозы, которую любит читать, а кто-то будет счастлив, что наконец-то эта несносная Гайдученко гикнулась…
Ну что еще сказать? Смерти я нисколько не боюсь. Я спокойна, как матрос с крейсера «Варяг». Я молодец!
Белая стена
Жить не хотелось. Но надо было. Потому что на радикальные поступки способен редкий.
И ради чего жить??? Ради удовольствий, которые оставались с ней всегда, даже если в жизни ничего не светило, и был полный тупик? Нет, они того не стоили. Для того, чтобы жизнь казалась пряником, нужна была какая-то более высокая цель. А её не было.
Было барахтанье в мелкой повседневной пошлости. Ночью спать не хотелось. Не то что бессонница, но одолевали всякие ненужные мысли, которые трудно было просто взять, да и выкинуть из уставшей головы. Она дотягивала часов до трёх, занимаясь всякой ерундой, а потом просто сваливалась на постель кулём, ничего уже не соображая.
Вставала, естественно, поздно, с поганым самочувствием, с ещё более поганым предчувствием нового дня, который опять не принесёт ничего, кроме отвращения к жизни. Пила кофе – это святое. А вкуса его давно уже не чувствовала. Привычка свыше нам дана…
Никому она не была нужна, даже самой себе… И ведь даже не заметила, как попала в это болото. Оптимизмом-то никогда, в общем, не отличалась, но чтобы так, совсем никак… Одно отвращение – от окружающего, от мира в целом… Так было недолго и свихнуться. Но она держалась – понимала, что в безумие ей выход заказан, мозги были не так устроены, безумию их было не одолеть, как оно ни пыталось, исподволь подкидывая ей неразрешимые проблемы.
Потом весь день она тупо думала, как бы всё изменить, но в голову не приходило ни-че-го.
Окружающие делились на две категории: одна, более многочисленная, была к ней целиком и полностью равнодушной, вторая пыталась лезть с советами. Ей было смешно (про себя, конечно) – ну чем ей могли помочь эти никчёмные слова, произносимые то ли от глупости, то ли от плохо скрываемого желания сделать ей больно. Ведь было заметно, что она несчастна (как ни скрывай – это всегда чувствуется, от тебя идут какие-то невидимые флюиды, даже если ты изображаешь на лице этакую милую фальшивую улыбочку), а люди – они недалеко ушли от куриц, которые, как известно, заклёвывают больную или смурную товарку по стае. Правда, её это не доставало – она была равнодушна к тем, кого считала для себя чужими, а таковыми были почти все. Ну что они, по большому счёту, могли ей сделать?
И так бессмысленно проходили дни, месяцы, сменялись времена года… Ничего не происходило. Зиму она переносила плохо, в конце её совсем ослабевала, но и лето не приносило радости, просто физически становилось чуть легче, и меньше проблем возникало чисто в бытовом отношении.
Она даже мечтать разучилась… Раньше её мечты были, конечно, несбыточными, но грели её душу, всё-таки теплилась в глубине малюсенькая надежда – а вдруг? Не всегда же в жизни одна чёрная краска, жизнь, как известно, полосатая, и вслед за неудачами всегда приходят хоть маленькие, но удачи, дело ведь не в размерах, а в перспективе, глядишь, и выплывешь на поверхность ненароком, не всё же тебя будет тянуть на самое дно… Но нет, она проигрывала любые поединки, как дошедший до полного отчаянья боксёр, которого только бьют, бьют, бьют – он даже боли уже не чувствует, а думает о том, как бы упасть и больше не вставать…
В итоге с ней перестали общаться (несчастья – это как зараза, все боялись подцепить этот прилипчивый вирус), но она была этому даже рада – ей осточертело переливание из пустого в порожнее, которым человечество начало заниматься ещё с тех пор, как проживало в пещерах. От неё отказались даже близкие друзья, но с ними она давно потеряла общий язык, так что для неё это было абсолютно неважно. Все они, чтобы устроиться в трудные времена, предпринимали такие шаги, которые для неё были неприемлемы. Она их, конечно, не осуждала за приспособленчество и желание сделать карьеру любым путём, даже предав свои принципы и идеалы, которыми они очень гордились в молодости, но которые отвалились от них, как старая засохшая корка, как только подул холодный северный ветер, который главенствует в общественном климате, где члены общества давно выродились в бесчувственных и жестоких борцов за материальные блага. Её любимая подруга придумала себе новый девиз: «Жизнь тебе не богадельня!» И она с ней порвала, впрочем, без лишних слов и скандала, просто тихо попятилась и исчезла из её поля зрения.
И опять наступал вечер, и опять начиналась лютая безнадёга (днём всё-таки многое отвлекало, суета – она не всегда вредна, ей она была даже полезна, потому что заставляла забыть на какое-то время, что она превратилась в бесполезный выкидыш из материнского лона природы, в которой не то что человеку, а каждому овощу или насекомому отводится своё место. Она почему-то осталась висеть в воздухе, да нет, воздух – это ещё было бы ничего, скорее, среда, в которой она находилась все последние годы, называлась безвоздушным пространством. Ей не давали дышать какие-то потусторонние силы, с которыми она не могла тягаться – она ведь была из плоти и крови, а значит, уязвима со всех сторон, а они, эти таинственные силы, вовсю пользовались её полной незащищённостью перед ними…
И куда бы она ни шла, и куда бы она ни ехала, пытаясь приткнуться на этих огромных пространствах, где ей почему-то не было места – везде перед ней возникала этакая белая стена, преодолеть которую было невозможно. И ждать было уже нечего и некого, но она всё равно чего-то ждала…
На грани помешательства
Мир-то давно безумен, а вот я держалась долго. И вдруг вчера почувствовала, что мне до того, чтобы спятить, осталось совсем-совсем немного…
С утра жизнь вроде даже обрадовала. Издали мою десятую книгу. И хоть я понимала, что в этом океане графоманов вряд ли кто меня заметит, всё равно начала испытывать какие-то необычные для меня приятные ощущения – типа вот я творец! Практически Моцарт! Видимо, если уж вспоминать великих, такие же эмоции испытывал и Пушкин, когда выдал, кажется «Бориса Годунова» – «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Все мы одинаковые, все мы человеки – от великих до таких козявок, как я…
Но тут, как всегда, меня макнули мордой в говно. Какая-то тётя, читающая меня уже несколько лет (это легко можно проследить – её фамилия всё время мелькала у меня в блоге, причём она не просто читала. Она ставила лайки! Всё время ставила лайки!), решила выступить и выдала мне кучу нравоучительных сентенций. Мол, чего скулишь, сама во всех бедах виновата. И понеслась, и понеслась… Обыватель, он считает, что обладает истиной в последней инстанции и его долг – вставлять на место мозги таких, как я, по их мнению, незрелых писак. Вразумлять их, понимаш, чтобы не очень-то о себе мнили.
Я, конечно, взбесилась по полной, я ваще, надо сказать, завожусь с пол оборота. Я её удалила и заблокировала, перед этим вежливо пожелав ей не париться больше и не читать меня никогда. Но настроение было испорчено до крайности.
Потом припёрся старпер, у которого я снимаю квартиру, и долго и нудно качал свои законные права. Денег у меня не было вообще, я давно уже забыла, как они выглядят, живу на честном слове и по идее должна обретаться где-то в лесу в шалашике, но вот уже полгода мне как-то удаётся (тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы!) удержаться в этой однокомнатной страшненькой развалюшке, за которую старпер дерёт почти всю мою пенсию, и приходится голодать, делая выбор в пользу крыши над головой, потому что, если я стану бомжом. я умру дня через три. Деда в итоге удалось сплавить с глаз долой, накормив обещаниями. Он был непрочь взять натурой, но это уж дудки! Я себя не на помойке нашла. Много вас, козлов, покушалось на мою неприступную невинность…
Наконец, удалось закрыть, хоть, к сожалению, и не навсегда, мои усталые от пребывания сутками в интернете глаза. Но с утра началось то же самое. Проснулась ни свет ни заря и решила заняться своим любимым делом – созданием очередной книги. И часа четыре я корпела над этим нудным занятием (писать-то намного легче!). И когда я создала, наконец, своё очередное духовное детище, и остался последний штрих, я обнаружила, что текст не сохранился! Вот тут моя крыша сильно зашаталась, но каким-то чудом устояла и никуда не поехала.
Это издательство издаёт авторов совершенно бесплатно, но являет собой яркую иллюстрацию того, что всё бесплатное имеет множество изъянов. Впрочем, они очень неназойливо подсовывают свои услуги, на которые, я уверена, согласится каждый, у кого есть лишние деньги, дищь бы избежать такой массовой гибели нервных клеток, которая случилась со мной, когда я уже не в первый раз столкнулась с их ужасными косяками. Но мне деваться было некуда – в моем кошельке оставалось 60 р., а до пенсии было ещё две недели, тут уж не до жиру, быть бы живу, придётся голодать, какие уж тут книги! Но мой ум, так и не сошедший с рельсов, решил, что надо всё-таки заставить себя второй раз проделать эту каторжную работу… На что он только уповает, когда жизнь его пытается столкнуть в сладкую нирвану умопомешательства? Почему выбирает трезвую действительность, в которой он всё время вопит и стонет от жуткого её неприятия? Бог его знает.
И тут я получила последний удар по темечку. Моя виртуальная подруга, хороший, надо сказать, человек и отличный писатель, решила меня доконать своими жалобами на то, как её стали доставать какой-то ерундой и вроде бы, в этом виновата лично я, и никто другой. Она нудила в унисон с газонокосилкой за окном. И то и другое было нестерпимо для моих истерзанных нервов, для которых не прошла даром двадцатилетняя отсидка срока в интернете. Пришлось перестать с ней на какое-то время общаться, закрыть наглухо окно (это при 35-градусной жаре!), достать из морозильника припрятанную малинку, купленную в лучшие времена, чтобы утешить себя хоть через желудок в такой вот крайней ситуации, и врубить, как всегда безотказно помогающего забыть о безумном мире Моцарта.
Но как долго мой мозг будет справляться с такими непосильными нагрузками, я, честно говоря, не представляю. Так что, добрые тётеньки и дяденьки – надевайте свои не слишком белые халаты и приготовьте носилки и смирительную рубашку.
Жизнь во внутренней эмиграции
С чего всё началось? Конечно же, с бабушки, которая принадлежала к последним могиканам – в итоге начисто исчезнувшей русской интеллигенции. Вернее, с того, что она любила читать вслух. А ребёнок лежал в колыбельке и слушал. Но никто об этом и не подозревал. Как не подозревали и в дальнейшем, что ребёнок-то, оказывается, освоил грамоту! На это просто никто не обратил внимания. Заниматься с Любочкой было некому – все работали, кроме старенькой прабабушки – матери бабушки.
Да, собственно, бабушка не была ещё тогда настоящей бабушкой-старушкой – когда Любочка родилась, ей было сорок с хвостиком. И прабабушка была совсем не старой – ей было чуть больше лет, чем сейчас мне. А я себя старухой не считаю!
Когда вдруг поняли, что ребёнок-то вовсю шпарит, бегло читая любой текст, были страшно удивлены – никто ведь ему ничего не подсказывал и не объяснял. Да и возраст-то неподходящий, кроха совсем ещё, три с небольшим. Какое тут чтение! Ещё в погремушки играть надо. А потом выяснилось уж совсем невероятное – оказывается, Любочка знает всего «Евгения Онегина». Это обнаружилось случайно. Пошли на ёлку на бабушкину работу. И там все дети становились на стульчик и читали детские стишки. А когда туда поставили любимую бабушкину внучку, она выдала такое: «Мой дядя самых честных правил…», читала долго и не хотела остановиться, пришлось применять насилие, что закончилось жуткой обидой и рёвом.
В школу тогда принимали только с семи лет. И вот за эти три года – с четырёх и до семи – Любочка добралась до многих произведений русской классики, которых в изобилии содержала бабушкина библиотека. И тётушка привозила детские книжки из Ленинграда буквально чемоданами – ещё не было книжного дефицита, как тогда, когда у меня родилась дочка, и книги для неё мы доставали с большим трудом, сильно переплачивая и вообще идя на всяческие ухищрения.
В общем, в школе Любочке было нечего делать. Из множества прочитанных книг она узнала про всё на свете гораздо больше, чем это было положено по школьной куцей программе. Ей было там скучно, потому что учителя ею не занимались, а автоматом ставили одни пятёрки. Внимания требовали те, кто плохо усваивал учебный материал. А с Любочкой всё было слишком понятно.
Вот по поведению у неё частенько была двойка. Она – страшно подумать! – спорила с учителями, отстаивая свою точку зрения, в то время как все остальные дети молчали в тряпочку. И всё бы ничего, чёрт бы с ней, но ведь какой пример она подавала остальным?!!
И вообще, в те далёкие времена право голоса не имел никто, только какое-нибудь очень большое начальство. Это вам не сейчас – трынди, чего твоя душа пожелает, кукарекай, блей, мычи, хрюкай, гавкай – никто тебя не остановит.
Ну, пока была совсем небольшой – особо не боролись и не заставляли быть такой, как все, ещё и потому, что училась лучше всех, и за это многое прощалось. Да и бабушка, прожившая при тиране всю свою сознательную жизнь и претерпевшая много гонений из-за своего непролетарского происхождения, объяснила ей, что высказывать свои взгляды и мнения вслух – чревато. В то время уже, может быть, и не отправили бы в Гулаг и не сгноили бы – тиран-то уже откинулся – но жить нормально бы не дали. И страх после десятилетий террора, когда люди пачками исчезали в никуда, был ещё очень силён.
Неприятности начались уже к старшим классам, хотя ей пришлось и в комсомол вступить – понимала ведь, что нельзя быть не такой, как все, и пыталась покривить душой, но это, конечно, плохо получалось…
А после школы и вовсе началось чёрт знает что: поступала в вузы, несмотря на огромный конкурс, и бросала. Всё потому, что способности-то у неё были сугубо гуманитарные, а гуманитарные науки тогда находились под гнётом идеологической чуши, именуемой марксизмом-ленинизмом. А кроме способностей, ребёнок родился ещё и полностью бескомпромиссным, когда дело касалось убеждений и принципов – лгать органически не умел.
И ведь сколько народу погибло, не желавших подстраиваться под идиотизм большинства! А вот ей чудом удалось вывернуться из-под коммунистического пресса, давившего всё свободное, умное и честное.
История сто лет назад сделала ужасный вираж, после которого уже, видимо, было невозможно пойти по нормальному пути – истребили лучших людей, генофонд нации, а редкие экземпляры, которые всё-таки рождались для того, чтобы прожить свою жизнь среди множества деградировавших мутантов, ничего не могли изменить.
Детство
Эта бурная полноводная река – самый большой приток могучего Енисея, легендарной сибирской реки. И лет в десять храбрость проверялась так: надо было зайти чуть за мост, вскарабкаться на быки и броситься в бурлящий пенящийся поток, который понесёт тебя со страшной скоростью на середину. А выйдешь ты на другой стороне в тихой заводи, где река делает петлю, и это от моста уже километрах в трёх, не меньше, потому что возвращаться приходилось очень-очень долго…
Никто тогда детей не контролировал, как они проводят своё время, особенно летом. И запросто можно было утонуть, что и случилось однажды с девочкой из нашего двора, одной из трёх сестёр Васильевых, с которыми вместе росли…
Мост через реку построили, кажется, в 57-м, когда я пошла в первый класс. Школа тоже стояла на берегу реки. И тогда же мы узнали, что это будет легендарная дорога Абакан-Тайшет, которую начали прокладывать ещё во время войны три изыскателя – Кошурников, Стофато, Журавлёв. Они погибли и не узнали, что дорогу их потомки построили. А сын Стофато приезжал в нашу школу и рассказал нам, в каком знаменитом месте мы живём.
И прекрасно запомнился этот день – 12 апреля 1961 года. Нас всех собрали в актовом зале и сказали нам, что мы – уникальное поколение: мы современники самого начала космической эры. И вполне возможно, что кто-то из нас, когда вырастем, тоже полетит в космос… Если будем хорошо учиться.
Много чего было – это была эпоха надежд. Покорение Енисея, строительство Братской и Красноярской ГЭС. Тогда же появились первые телевизоры – чёрно-белые. Ни у кого из нас дома не было такого чуда, но во дворе жила добрая тётенька – тётя Клава – которая частенько пускала нас, ребятишек, «на телевизор», и мы гурьбой садились на чистый пол в «зале». Вот тогда и увидели, как огромные самосвалы подъезжают к Енисею и кидают в него каменные глыбы и в итоге покоряют своенравного сибирского великана. Мы особо не вдумывались, зачем это нужно, но помню чувство какого-то прямо-таки бешеного восторга, охватившего меня, когда это показывали…
Горы, окружавшие город, назывались Саяны. Весной они были усыпаны цветами, напоминающими мохнатые колокольчики, которые назывались лютиками. На многочисленных островах пламенели яркие оранжевые жарки и росли жёлтые лилии на длинных стеблях – прямо королевские. Мы ходили в походы – иногда одни, иногда с нашей классной руководительницей, и с нами в те времена ничего плохого не случалось – возвращались живые и невредимые. А самое вкусное блюдо, которое я ела в своей жизни – это суп из тушёнки, сваренный на костре…
На этих горах воевали во время гражданской войны красные с белыми, а командовал красными 14-летний Аркадий Голиков, который Гайдар, и ещё был там один красный командир – Щетинкин, его именем потом назвали улицу в центре города. Всё это мы обязаны были знать, и много кое-чего другого, потому что это была наша история, а мы были пионерами в красных галстуках. Я к тому же была вечным лидером – председателем совета отряда (это очень большая шишка!), и голосок у меня в детстве звенел по-командирски. Я шла впереди всех и выдавала «речёвку»: «Раз-два!» Мне отвечали: «Три-четыре!» Я: «Три-четыре», отряд: «Ленин жив». Я: «Выше ленинское знамя, пионерский коллектив!» – я это помню до сих пор наизусть всё. Это вам не монстров в компьютере мочить!
Шли тёплые ласковые дожди, мы бегали по лужам босиком и не думали о том, что пройдут десятилетия, и наступит такое время, когда со страшной силой потянет сюда, в наше действительно прекрасное, счастливое, беззаботное детство…
История человечества – история подлости
Когда она была молодой, само собой разумеющимся считалось, что иметь детей ей ни к чему. Не создана она для этого, как все прочие женщины. И очень долго, почти до тридцати лет, она находилась в этом приятном заблуждении, приятном потому, что в то благословенное время она была молода и полностью свободна и принадлежала только самой себе. Но потом природа-таки поймала её в ловушку: то ли инстинкт возобладал над всем (с Богом еще можно теоретически побороться, с Природой – никогда, она все равно возьмет над тобой верх, будь ты гением, миллиардером, кем угодно, перед Природой ты все равно – полное Никто), то ли бес попутал… Но она как будто сошла с ума и делала всё вопреки элементарной логике и здравому смыслу.
Отец её ребенка (в которого она вообразила, что безумно влюбилась) предал её и бросил. Жить было негде. Она уехала черт-те куда к бабушке, проплакав по ночам все те месяцы, пока была беременна. Потом ребенок родился мертвым, его собирались выкинуть, но она взмолилась, стала настаивать на своем и убедила врачей, принимавших роды, побороться за еле теплившуюся жизнь ребенка, и они совершили невозможное. Ребенок остался жить, и весь тот месяц, когда жизнь его была под вопросом, она мысленно поддерживала его жизнь, напрягая всё своё существо. Она заметила, что самые сильные её желания всегда выполняются – видимо, энергетика её души была невероятно сильной.
Вот и получила она опять на свою голову!!! Всё было прекрасно, жизнь, несмотря на трудности и бедность, текла просто замечательно – «счастье материнства» било фонтаном, пока не обнаружилось, что дочь её точно такая же заурядная мещанка, как большинство тех примитивных людей, которых она всегда презирала и сторонилась. А тут вдруг у себя дома! Самое близкое существо! Её дитя, которому она посвятила свою жизнь!
Её дитя деньги и материальные блага любило больше своей глупой идеалистки мамочки. Оно оказалось обыкновеннейшим, зауряднейшим существом, которому не нужны были всякие призрачные ценности, которые исповедовала её мамаша. А кончилось тем, что оказалась не нужна и она сама…
Никто не верил, что в результате она с этим справилась и вычеркнула дочь из своей души. Смирилась с неизбежным – а что делать? Не руки же на себя накладывать? На суицид она то ли категорически не была способна, то ли жизнь её ещё просто не довела до такой степени, когда жить уже не имеет смысла. Наоборот, она с упорством маньяка за неё цеплялась, за свою одинокую, никому не нужную жизнь.
И все равно она чувствовала свое превосходство и свою правоту. Когда человек прав и понимает это, его трудно сбить с толку. Считается, что право всегда большинство, один в поле не воин и все такое прочее. А если это большинство состоит не только из бездуховных, но ещё и непорядочных особей? Эти особи с удовольствием делали всякие гнусности ближнему на протяжении тысячелетий, лизали задницы сильных мира сего, строчили доносы, молчаливо соглашались с чем угодно, лишь бы самим не пострадать… Подлость – вот самая отличительная человеческая черта, она была в этом уверена. Поэтому вся история человечества – это история человеческих подлостей и низостей, иногда крупных, но чаще всего мелких, повседневных.
Отсутствие принципов было присуще очень многим её знакомым, даже не так: главный принцип их был – только Я, любимый, только моё удовольствие, и не дай Бог кому-то хоть чуть-чуть помешать этому! Соображения выгоды всегда стояли на первом плане, мелкая корысть – вот что двигало большинством. За всю её жизнь она почти не столкнулась с чем-то, хоть отдаленно похожим на какое-то самопожертвование.
И к этому человечеству приходил Иисус Христос и учил из любви к ближнему?!! И страдал за него на кресте? Ха-ха-ха, абсурднее ничего не бывает, только то, что, распяв его, люди усердно молятся в церквях – эх, фарисеи чертовы!!! Лицемеры.
Она была уверена, что, приди Иисус еще раз, они придумают кое-что похуже (хотя что может быть хуже предательства?)
Не верю в чудеса, а зря
Хотите, расскажу вам забавный случай? Я уезжала из Питера в Москву, уже сидела в вагоне. И то ли я плохо подкрепилась перед дорогой, то ли ещё по какой-то причине в моём сознании вдруг стали возникать аппетитные такие хот-доги и прочие изделия Мак-Дональдса, к которым я отношусь ни отрицательно, ни положительно. При случае могу зайти и съесть что-то, но фанатом не являюсь, как многие. И хулить их тоже не хочу – картошку вот они, например, жарят совсем даже неплохо, только дорогая она очень, дома можно за такие деньги ведро нажарить.
А тут вдруг возникло такое дикое желание, прямо как у беременной женщины. Перед глазами маячили аппетитные такие штучки, во всех подробностях, не поверите – вплоть до запаха! В общем, травля какая-то – тебе их демонстрируют, а съесть ты их не можешь.
И продолжалось это минут 20. Хотелось плюнуть на поездку, выскочить, найти ближайший Мак-Дональдс и удовлетворить внезапно возникшую, но такую яркую прихоть. Но я же ещё не сошла с ума! Конечно, я сидела, пускала голодные слюни и терпела. Я вообще человек по жизни ну очень терпеливый. Однажды несколько дней терпела дикую боль – в итоге свалилась на улице без сознания, прохожие, дай им Бог здоровья, вызвали «Скорую» (мне тогда было под 30 лет, и я была беременна в самом начале, а это у меня развивалась опухоль), меня увезли в больницу и сделали сложную операцию. И сказали, что ещё чуть-чуть – и я бы умерла. Так что уж с каким-то паршивым чувством голода мне справиться было легко.
И вдруг, буквально за пять минут до отхода поезда, в купе заваливают молодожёны – парень с девушкой. И при них – огромный, как мешок, пакет. Откуда, думаете? Из Мак-Доналдса (как вы знаете, они у них фирменные, сразу видно). И говорят мне: «Пожалуйста, возьмите этот пакет, это нам родственники после свадьбы на дорогу всучили, а нам он совсем не нужен. Не возьмёте – мы его выкинем». И заваливаются на верхнюю полку и, естественно, начинают целоваться-миловаться. Правда, кажется, в пределах приличия, но мне такие вещи по фигу. Людям хорошо, они молодые, почему я должна быть против?!
Я открываю пакет. Батюшки!!! Всё наисвежайшее и на роту солдат. Ну вот – как это воспринимать? Как чудо – пусть и мелкое? Я не знаю. Только сдаётся мне, что в жизни всё не так просто, как многим кажется. И главное, со мной было много всякого-такого, чему я не могу дать какого-то «материалистического» объяснения.
Пейсатель я – или кто?
Что это со мной творится последнее время? Мной овладела ненормальная страсть – писАть, писАть и писАть. Я не хочу делать ничего другого – не хочу даже есть! Это какой-то невыносимый зуд, вроде кожного! Где у меня чешется?! Что вообще со мной такое?
На улицу я почти не выхожу, да и незачем. Вся моя жизнь сосредоточилась на маленьком пятачке в комнатке, в которой даже нет окон – только одно узенькое высоко вверху, но, как ни странно, аналогии с тюремной камерой у меня не возникает, может быть, потому, что, слава Богу, в тюрьме я за свою долгую жизнь, в которой чего только не было, посидеть не удосужилась. Самые меткие пословицы – у нас, у русских, и кто же не знает знаменитое: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся»? (Впрочем, у англичан тоже пословицы хорошИ – я люблю про скелет в шкафу и «My house – my fortress»).
Так вот «сумы» я за последние годы хлебнула выше крыши. Но зато здОрово похудела – много лет была ужасная толстуха, а теперь стройняшка, потеря пятидесяти кг – это вам не хухры-мухры!
Сегодня я плюнула на отсутствие денег и сделала себе роскошный подарок: купила дешёвенькое стёганое одеяло, и мне теперь очень уютно валяться на сломанной раскладушке, с одной стороны которой стоит допотопный гроб – старинный обогреватель, который разоряет меня подчистую. Валяюсь я почти всё время, потому что творю в лежачем состоянии. До того уже довалялась, что, когда пошла в магазин купить оставленной на меня хозяйской собачонке макарон (опять же, за свой счёт), то почти не могла идти – задыхалась и не было сил… Дожила я…
Но, в общем-то, я научилась не волноваться по пустякам и не только. Даже уже «по-крупному» почти не волнуюсь. А чего волноваться? Живу же я эти десять лет, в полном одиночестве, безо всякой поддержки… Живая? Даже чересчур! Смоталась в Америку, хоть ничего там не заработала. Мотаюсь по морям – вон целых пять месяцев провалялась у любимого Азовского. Да так и осталась здесь на зиму. Вот что интересно – пишется здесь хорошо! Два года назад написала дня за три совсем не слабую повестушку. В этом – меня вдруг переклинило на фантастике, хотя раньше этот жанр как-то не любила.
Народ почему-то начинает по-хамски издеваться, когда представляешься писателем. Даже словечко придумали: «пейсатель». Это типа как раньше бабьё с мужичьём издевались над «антилехентами»: «А ещё в очках!», «А ещё шляпу надел!» А вот в Штатах, когда я гордо говорила: «I’m writer» – никто не ставил это под сомнение. Ну а наш народ обожает всё обосрать и принизить. Ведь сам он унижен в этой жизни по самое «не могу», его унижают на каждом шагу, дома и на работе, никто никого не уважает нисколько… И поэтому люди не понимают, что можно быть внутренне совсем свободным – вот как я.
Я была свободной даже при коммунистах. Они ничего не смогли со мной сделать, хоть и пытались, инакомыслие в те времена строго преследовалось. То есть, мыслить-то можно было как угодно, но вслух – ни-ни… А я, помнится, и вслух очень многое себе позволяла… Странно, что жива-здорова осталась… Но это потому, что Иосифа Виссарионовича уже не было, при нём прихлопнули бы, как муху…
Пушкин однажды так собой восхитился – когда «Бориса Годунова» накропал, что даже от восторга сукиным сыном себя обозвал. Как я его понимаю!!! Мне иногда тоже очень нравятся мои «свеженаписанные» творения. Потом я про них забываю, иногда даже вспомнить не могу, про что у меня там. А по правде говоря – ну какой я писатель? – Сама себя не слабо развлекаю, это правда. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось».
Ну, в конце концов, судьба – дама прихотливая. Надоест же ей когда-нибудь так безобразно меня мордовать! Если я, конечно, дождусь того приятного времечка, когда она захочет сделать мне какой-нить скромный подарочек. Отказываться не буду – ведь делала она уже такое, не впервой ей. А потом, видно, прогневала я её чем-то, хоть, если откровенно, я просто сваляла ваньку…
Что ж, опять можно народную мудрость вспомнить: «Знал бы, где упасть…»
В следующий раз мне предстоит «упасть» уже не в этой жизни. Готова ли я? Кажется, всё ещё нет… Я ещё должна написать что-то гениальное, да-да, не смейтесь!..
На вершине радости нет…
Вот и исполнилась её самая заветная мечта. Но счастья она почему-то не ощутила. Неужели его не бывает совсем? Смутно припоминались какие-то отдельные моменты, в которые, как ей казалось тогда, она что-то такое испытывала… Но это было так давно, и теперь не представлялось существенным – так, слабое эхо былой жизни, которая прошла и никогда не вернётся больше.
В воображении вставали яркие картинки: вот небольшой дворик, в котором цветут пышные махровые пионы, её любимые цветы, розовые и белые. Несколько дней они ослепляют своей роскошной вызывающей красотой, а потом увядают и гибнут. И каждый раз от их смерти она испытывала отчаяние, как будто у неё отбирали что-то самое важное в душе – радость, которую она чувствовала, глядя на это чудо, оборачивалась обманом.
И совсем уж непонятно, почему она видела себя шагающей по улицам города, в котором она никогда не была счастлива – ни одной минуты. Скорее наоборот, задыхалась внутри от тихой ненависти к окружающему. На ней её крутая куртка, которую она купила на Пятой авеню в «Гейпе» совсем недорого, за 60 долларов, носила её даже тогда, когда она обветшала, но дырки её только украшали – делали ещё круче. (И надо же было так глупо забыть её, когда в смятении, чудом не умерев, убегала из нищей страны, в которую попала гораздо позже)…
Эта картинка в сознании, скорее всего, посетила её потому, что это был последний всплеск её бешеной энергии, которую она неразумно потратила на пребывание в месте, где ей всё было отвратительно.
А может быть, думала она, я опять испытаю безумное счастье, если снова заведу пятнистого маленького дожонка и назову его Дэнди? Он опять меня будет любить, это же было долгих одиннадцать лет счастья! Но потом вспоминала тот день, когда он умирал. Из неё выдрали кусок души, такого никогда не случалось, когда она теряла людей – родных и близких. Зачем повторять такое снова, тем более, что в этот раз она знала наверняка, что в теперешнем состоянии она этого просто не выдержит.
Нет, правы были древние, изрекавшие непререкаемые истины типа «в одну и ту же реку нельзя войти дважды». Но ведь самое ужасное было в том, что не только нельзя второй раз воспроизвести ситуацию, в которой испытал счастливые мгновения, но и в том, что, видимо, наступил такой период в её жизни, когда не может быть ничего, кроме однообразного серого существования, заполненного мыслями о том, как элементарно выжить. И кому нужна такая жизнь – безрадостная и унылая, когда совершенно не греют не только воспоминания о былом счастье, но и сознание, что кончилась проклятая полоса, когда она висела на волоске, каждый день ожидая каких-то ужасных перемен к худшему, тоже не доставляет особой радости – ну выжила и выжила, а дальше-то что?
Но всё обошлось, несмотря на то, что она уже летела в бездну. Она выкарабкалась и даже получила невозможное – то, о чём мечтала несколько лет. Неужели она просто неблагодарная свинья по отношению к тем силам, которые сначала дали ей так много, наградив чем-то таким, что есть далеко не у каждого, правда, реализовать всё это позволили только через такие страдания, которые разрушают в человеке способность радоваться жизни?
Сон о смерти
Недавно мне приснился страшный сон. Будто я пришла в роддом и ищу там то ли своего недавно родившегося ребёнка, то ли свою дочь, у которой родился ребёнок. Висят какие-то списки, я подхожу и вижу там то ли номер палаты, то ли неизвестно что обозначающие цифры (я их, проснувшись, помнила – 3709. Я вообще прекрасно запоминаю всякие цифры, например, номер своей кредитной карты помню наизусть, хоть пользуюсь ей чрезвычайно редко – только раз в месяц, когда беру из банкомата свою крошечную пенсию. Или замечательно запоминаю телефоны. Но лучше всего я помню лица людей, даже встреченных мной давным-давно. А вот что я совсем не запоминаю – так это фамилии и имена, и бывает очень неловко, когда приходится десять раз переспрашивать), так вот – рядом с этими цифрами или, правильнее выразиться, под этим странным номером (значит, это не номер палаты всё-таки, потому что в роддоме не может быть три тысячи палат) находится моя фамилия, но ужас – она перечёркнута двумя жирными чертами. И во сне мне подумалось: это меня вычеркнули из жизни в какой-то небесной канцелярии…
И хоть к своей смерти я отношусь абсолютно спокойно (дальше объясню, почему), но дня три я была под сильным, очень тяжёлым впечатлением от увиденного в этом сне. Мне казалось, что где-то, в каких-то высших сферах, уже принято решение изъять меня с этой планеты. И как бы человек ни относился к собственной смерти или к смерти вообще, это всё равно неприятно – знать, что кто-то уже распорядился твоей жизнью кардинальным образом, пусть даже это и всего только сон…