banner banner banner
Пальмы в снегу
Пальмы в снегу
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Пальмы в снегу

скачать книгу бесплатно

– Он мне не пригодится.

– Но он будет напоминать тебе о том, кем ты был.

– Ты сохрани его. И помни, кем я был для тебя.

Ты вернешься и подаришь ей последний поцелуй, полный непостижимой, теплой, томной нежности. Ты посмотришь ей в глаза и стиснешь зубы, чтобы сдержать рыдание. Вы прижметесь щеками друг к другу. А затем ты откроешь дверь и закроешь ее за собой с тихим стуком, который для тебя прозвучит громче пушечного залпа. Она прислонится лбом к двери и горько заплачет. А ты растворишься в ночи и в буре, которая ни на мгновение не желает затихать.

– Спасибо, Хосу. Спасибо, что сопровождал меня все эти годы.

Это первые слова, которые ты произносишь с тех пор, как покинул спальню и отправился в аэропорт. Они звучат странно, как будто и не тобой сказаны. Все вокруг кажется странным: дорога, дома, металлический терминал и прохожие. Все они нереальны.

– Не за что, – отвечает Хосе уныло, положив руку тебе на плечо.

В его окруженных морщинками глазах блестят слезы. В этих жарких краях он заменил тебе отца. Годы лишили его зубов. Когда твой отец писал про Хосе или рассказывал истории у камина долгими зимними вечерами, изредка наведываясь домой, он говорил, что ни разу не видал таких прекрасных белых зубов. Но это было в прошлой жизни… От прошлой жизни почти ничего не осталось.

Вы больше не встретитесь. Дурманящий запах зелени, жар солнца на коже, печальное пение, стук барабанов, пляски на праздниках, благородство друзей, таких как Хосе, – все это останется в прошлом. Ты больше не будешь частью этого мира. Как только ты ступишь на трап самолета, ты снова станешь йопотто, «чужеземцем».

– Дорогой мой друг Йозе… можно попросить тебя о последней услуге?

– Слушаю.

– Если не сложно, когда у тебя будет возможность, сможешь отнести цветы на могилу отца? Он остается совсем один в этих краях.

Отцу, должно быть, тяжело было думать, что его останки будут покоиться на краю земли, где никто не проведет и пары минут у его могилы.

– Пока я жив, на могиле Антона всегда будут свежие цветы.

– Спасибо, друг мой.

Спасибо, что спас от беды. Спасибо, что помог понять, насколько этот мир отличен от моего. Спасибо, что научил любить его, что научил видеть больше, чем деньги, за которыми ты сюда приехал. И спасибо, что не осудил.

– Я слаб духом, Йозе.

– Нет, ты крепок духом, друг.

Мой дух слаб, это твой дух силен.

Сердце болит, но оно бьется. Ты все сможешь пережить. Да, ты сможешь. Но ты честно сказал Йозе: «Я слаб духом».

Самолет ждет на полосе. Прощай, витема, человек с большим сердцем. Будь осторожен. Береги себя. И давай пожмем друг другу руки…

Ты позволишь облакам перенести тебя за тысячи километров, пока не достигнешь Мадрида, а дальше сядешь на поезд до Сарагосы. Затем поймаешь попутку и скоро вновь будешь на родине. Но долгие часы путешествия окажутся слишком короткими, чтобы отделить тебя от прошедших лет – лучших в твоей жизни. И понимая, что лучшие годы твоей жизни прошли в дальних краях, ты будешь хранить этот секрет в самых отдаленных уголках сердца.

Откуда тебе знать, что эта тайна увидит свет спустя три десятка лет. Что спустя годы половинки фотографии, так жестоко разделенные, судьба соединит снова. Но пока что Кларенс не родилась, как и Даниэла.

Самолет набирает высоту, и ты видишь, как остров становится все меньше и меньше. Место, которое захватило тебя однажды, скоро станет крошечной черточкой на горизонте, а потом и вовсе исчезнет. С тобой вместе летят другие люди – все хранят молчание и держат свои секреты при себе. А ты лишь прошепчешь несколько слов, которые теснят грудь:

– Йо ма вэ э этула. Прощай, мой милый остров в океане.

Глава 1

Записка

Пасолобино, 2003 год

Кларенс держала в руках клочок бумаги. Он был прикреплен к одному из множества полупрозрачных конвертов с красно-синей каймой, типичных для прошлой эпохи. Тончайшая писчая бумага весила немного, и ее дешевле было отправлять по почте. В результате романы длиною в жизнь втискивались в невозможные рамки.

Кларенс в сотый раз перечитала записку. Сперва ей просто было любопытно, но постепенно возникло чувство беспокойства. Она была написана кем-то другим и затем подброшена на письменный стол в гостиной.

«Я не вернусь на Фернандо-По. Поэтому, если вы не против, я надеюсь на друзей в Уреке. Вы можете продолжать пересылать деньги. Она в добром здравии, она очень сильная. Ей приходится быть сильной, потому что она очень скучает по отцу. Мне жаль это говорить – я знаю, что вас это огорчит, – но он умер несколько месяцев назад. Не волнуйтесь за ее детей, они тоже здоровы. Старший уже работает, младший учится. Как видите, все сильно изменилось, с тех пор как вы сами работали на какао…»

И все – ни даты, ни имени. Кому она адресована? Получатель никак не мог быть ровесником дедушки; всё – и чернила, и стиль, и бумага, и даже почерк выглядели куда современнее. Более того, по последней фразе было ясно, что записка адресована мужчине. Все это сокращало круг до ее отца Хакобо и дяди Килиана. Записка лежала рядом с пачкой писем, написанных отцом, и это тоже было странно. Зачем хранить все эти письма? Девушка решила, что отец мог сохранить записку, а потом отчего-то решил достать ее снова, не заметив, что уголок оторвался. Зачем он все это сделал? Было ли там что-то компрометирующее?

Она взглянула на записку непонимающе, положила ее на ореховую столешницу позади черного кожаного дивана в стиле честерфилд, и потерла усталые глаза. Сидела и читала пять часов, не отрываясь. Со вздохом поднялась, чтобы подбросить дров в камин. Угли занялись и затрещали в пламени. Весна в этот раз выдалась куда сырее, и она продрогла от долгого сидения. Протянула ладони к огню, растерла предплечья и облокотилась на каминную полку, над которой нависало прямоугольное деревянное зеркало, украшенное сверху резной гирляндой. В зеркале отразилось утомленное лицо с тенями под зелеными глазами, непослушные каштановые локоны выбились из пышной косы. Она отбросила прядки и принялась рассматривать точеные линии лба. Почему эти строки так ее обеспокоили? Тряхнула головой, как будто ее пробил озноб, и вернулась к столу.

Рассортировала письма по авторству и датам, начиная с 1953 года, когда Килиан писал каждый вечер. Содержание полностью соответствовало педантичной натуре дяди – письма изобиловали множеством деталей повседневной жизни, он подробно обо всем рассказывал сестре и матери. Писем от отца было куда меньше, и он частенько добавлял три-четыре строчки к «томам» своего брата. Записки ее дедушки Антона были короткие и сухие, состояли из формальных выражений, типичных в тридцатых и сороковых годах. По большей части он писал, что благодарит Бога, что здоров, и желает здоровья всем остальным. Иной раз он благодарил за щедрость соседей и родственников, которые помогали содержать дом Рабалтуэ.

Кларенс была рада, что осталась одна дома. Ее кузина Даниэла и дядя Килиан отправились в город к врачу, а родители должны вернуться не раньше завтрашнего вечера. Она не могла избавиться от легкого чувства вины за то, что читала личные строки тех, кто еще жив. Обычно такое делают, когда приводят в порядок бумаги тяжело заболевшего или умершего. Но было интересно узнать, что писали ее отец и дядя десятки лет тому назад. Письма дедушки, которого она совсем не знала, но уже выяснила несколько забавных историй, читались по-другому. Они были нацарапаны дрожащей, нетвердой рукой человека, не привыкшего много писать, и пронизаны скрытой ностальгией. Строчки пробуждали в девушке сильные чувства, и ее глаза уже не раз наполнялись слезами.

Она вспомнила, как в детстве открывала темные створки старого шкафа в гостиной и перебирала письма, пытаясь представить, каким был дом Рабалтуэ столетие назад. В шкафу хранились пожелтевшие от времени газеты, брошюры для путешественников и рабочие контракты, счета за продажу скота и аренду земли, списки остриженных овец, живых и погибших ягнят, памятные и крестильные открытки, рождественские поздравления, почти неразборчивые из-за выцветших чернил, свадебные приглашения и меню, фотографии дедушек и прадедушек, внучатых дядей и тетей, кузенов и родителей, земельные сделки семнадцатого века и договор о земельном обмене между горнолыжным курортом и наследниками усадьбы. В то время ей не приходило в голову присмотреться к личной переписке: вполне хватало рассказов Килиана и отца. Но после посещения конференции с участием африканцев некоторые странные и тревожные мысли зародились в ее сердце. Она ведь была дочерью, племянницей и внучкой колонистов.

С тех самых пор любопытство, касающееся всего, связанного с ее предками, не отпускало девушку. Несколько дней назад она ощутила внезапное и сильное стремление отправиться в деревню и открыть старый шкаф. Такое же нетерпение она испытывала, когда задерживались средства на университет. К счастью, ей удалось в рекордное время освободиться от забот, чтобы воспользоваться возможностью посетить старый дом. Теперь у нее была возможность перечитать всю переписку и наконец успокоиться. Интересно, кто-то еще открывал тот шкаф за последние несколько лет? Что, если ее мать Кармен или кузина Даниэла доискивались прошлого? Что, если отец или дядя захотели вспомнить те дни, когда писались эти строки, и снова стать юными?

Но она быстро отбросила эту мысль. Даниэле нравился старый каменный дом с его древней мебелью, но не более того. Кармен родилась и выросла в других местах и не считала дом своим. Ее единственной заботой после смерти матери Даниэлы было содержать дом в чистоте и порядке и держать амбары полными, чтобы в любой момент можно было устроить праздник. Она любила там отдыхать, но была рада иметь свой собственный дом.

Килиан и Хакобо ничем не отличались от других мужчин с гор. Они были очень скрытными и строго оберегали свою частную жизнь. Удивительно, что ни один из них не уничтожил те письма, как она поступила со своими юношескими дневниками, полагая, что уничтожение дневников сотрет из памяти все, что с ней происходило. Кларенс взвесила все варианты. Возможно, они думали, что в письмах нет ничего особенного, что могло бы их скомпрометировать. Или они просто забыли об их существовании? Какие бы ни были причины, она все выяснит, особенно о том, что не было написано. И вопросы возникли с появления клочка бумаги, который она только что прочла. Этот клочок мог всколыхнуть тихую жизнь дома в Пасолобино.

Не вставая с кресла, Кларенс дотянулась до деревянного ящичка на журнальном столике и вытащила из него лупу, чтобы получше рассмотреть листок. В правом нижнем углу виднелось что-то мелкое, похожее на цифру. Прямая, перечеркнутая поперек. Возможно, это семь. Семерка!

Она барабанила пальцами по столешнице. На номер страницы не похоже… Может, год? 47-й? 57-й? 67-й? Ни одна из этих дат не вызывала у нее ассоциаций с колониальными временами и испанцами на плантациях какао. Ничто не привлекло ее внимания, кроме строк, где аноним писал, что уже не вернется, как обычно, что кто-то посылал деньги из дома Рабалтуэ и что умер близкий человек получателя письма.

Кому отец, если это он, мог отправлять деньги? Почему он так заботился о чьем-то здоровье и, тем более, о чьей-то работе или учебе? Чью смерть он так тяжело переживал? Там написано «друзья в Уреке». Она ни разу не слышала об этом месте. И, самое главное, кто такая она?..

О жизни мужчин из дома Рабалтуэ в дальних странах рассказывалось сотни историй. Она помнила все наизусть, потому что Килиан и Хакобо при любой возможности вспоминали о своем потерянном рае. Правдивая история, которая впоследствии превратилась в сказку. Началась она десятки лет назад в маленькой деревушке в Пиренеях, продолжилась на маленьком африканском острове, а закончилась вновь в горах. До нынешнего момента Кларенс не приходило в голову, что все могло быть по-другому: все началось на африканском острове, продолжилось в деревеньке в Пиренеях, а завершилось в море. Может быть, ей забыли рассказать что-то важное?

Она отпустила свое воображение в странствие и нахмурилась, вспоминая, о ком Хакобо и Килиан говорили. Почти все принадлежали к ближайшему кругу. Неудивительно, что зачинщиком этих экзотических приключений был молодой авантюрист из деревни Пасолобино, который отправился в путь в конце девятнадцатого века, когда родились бабушка Марианна и дедушка Антон. Неведомо какие ветры занесли его на остров в Атлантическом океане, в то место, которое позже стали называть залив Биафра. Через несколько лет он скопил небольшое состояние и приобрел плодородную землю. А потом холостяки и молодые пары из Пиренеев решили отправиться на работу на плантации или же в город неподалеку. Променяли зеленые пастбища на пальмы.

Кларенс улыбалась, представляя грубоватых и замкнутых горцев – суровых, со сжатыми губами, привыкших к снегам, зеленым лугам, и серым валунам; теперь им надо было привыкать к ярким краскам тропиков, смуглым полуобнаженным телам, хлипким хижинам и нежности морского бриза. Ей непривычно было представлять Хакобо и Килиана в качестве главных героев книг или фильмов о колонистах, какими их видели европейцы. Но она знала только это. Она с ясностью рисовала ежедневный быт на плантациях, отношения с местными жителями, еду, летяг, змей, мартышек, разноцветных ящериц, мошку и москитов, воскресные вечеринки и перестук тумба и дрома. Именно так ей это и рассказывали. О том же она прочитала в первых письмах Килиана. Какая же тяжкая у них была и жизнь, и работа! Невыносимая…

Ее дети тоже здоровы… Значит, год должен быть 77-й, или 87-й, или 97-й. Кто бы объяснил, что значат эти строки… Она хотела сперва расспросить отца и Килиана, но быстро сообразила, что ей будет стыдно признаться в том, что читала их письма. Однажды любопытство заставило ее задать прямые вопросы во время семейного обеда, но когда дело касалось колониального прошлого, оба проявляли удивительную способность переводить разговор на другие, невинные темы. Надежды получить исчерпывающий ответ на прямой вопрос относительно писем не было.

Кларенс встала, зажгла сигарету и подошла к окну. Приоткрыла его, чтобы выпустить дым, и вдохнула свежий воздух. Дождь слегка увлажнил темные сланцевые крыши каменных домишек, жмущихся друг к другу. Длинный старый квартал Пасолобино выглядел ровно так же, как на старых черно-белых фотографиях начала двадцатого века, хотя большинство домов были перестроены, а улицы покрывал асфальт, а не брусчатка. Ниже деревеньки, история которой восходила к одиннадцатому веку, располагались туристические кварталы и отели горнолыжного курорта.

Она перевела взгляд на заснеженные пики, где заканчивался хвойный лес и начинались голые скалы, еще укрытые белым одеялом. В струящемся тумане вид на вершины был потрясающий. Как ее родные могли переносить такую долгую разлуку с этими горами, утренним ароматом влажной земли и безмятежной тишиной ночи? Было что-то манкое в этом пейзаже, если все ее родственники, уезжавшие на остров, рано или поздно возвращались назад.

Внезапно ей в голову пришло имя того, кого стоит спросить. Как она раньше о ней не подумала? Хулия! Никто не знал ответов лучше Хулии. Она прожила на острове всю жизнь и всегда разделяла ее любовь к историям Хакобо и Килиана. Она всегда была рада подольше поболтать с Кларенс и с самого детства относилась к ней с теплотой, потому что у нее самой были только сыновья.

Кларенс быстро потушила сигарету, бросила ее в пепельницу и, покинув гостиную, направилась в кабинет, чтобы позвонить Хулии.

Пересекая просторный вестибюль, она задержалась перед большим полотном, висящим над изумительной резной аркой работы мастеров семнадцатого века – одно из немногих уцелевших сокровищ, носивших на себе отблеск былого величия. На полотне было изображено их семейное древо. Первое имя, которое она прочла в левом нижнем углу, отмеченное 1395-м годом, было «Килиан Рабалтуэ». Трудно было представить, как ирландский святой, странствовавший по Франции, оказался в Германии и объединил свою фамилию с основателем ее рода. Скорее всего, этот самый Килиан пересек Пиренеи и так попал из Франции в Пасолобино. Ген странствий и медные жилы побудили его построить здесь дом. Из его имени вырастал толстый ствол, от которого разбегались ветви, а на листьях были начертаны имена сотен потомков.

Кларенс остановилась на поколении дедушки – первооткрывателях дальних земель, и пробежала взглядом по датам. В 1898 родился ее дедушка, Антон Рабалтуэ. В 1926-м он женился на Марианне с Мальты, родившейся в 1899-м. В 1927 году родился отец, в 1929-м – ее дядя Килиан, а в 1933-м – тетя Каталина.

Родословным в этих краях можно было доверять. Тут каждый знал, откуда произрастают корни. Ствол соединял по прямой самого первого Килиана с последними его потомками. В определенном месте девушка обнаружила свою дату рождения, фамилию, имя и дом, где появилась на свет. Многие из вошедших в их семью были родом из соседних деревень, названия которых также вписывались. В семье было принято давать одни и те же имена из поколения в поколение, воскрешая времена благородных сеньоров и сеньор. Древние имена только распаляли воображение. Мариано и Марианна, Хакобо и Джакоба, пара Килианов, Хуан и Хуана, Хосе, Хосефа, несколько Каталин, Антонио и Антония…

Изучение родословных было одной из ее страстей. Кларенс представляла, как жизнь протекала практически без изменений: люди рождались, росли, заводили детей и умирали на той же земле под тем же небом. Однако последние имена на семейном древе – Даниэла и Кларенс – прерывали связь с прошлым, нарушали его монотонность. Как будто с самого момента их рождения что-то изменилось, как будто родители отметили их особое предназначение. Уже взрослыми они с кузиной выяснили, что Килиан избрал имя Даниэла, не посоветовавшись со своей женой Пилар, чтобы та не смогла помешать ему. Это имя всегда ему нравилось. А вот для Кларенс имя выбрала мать, большая любительница любовных новелл. Она рыскала в прошлых странствиях отца, пока не натолкнулась на имя, достаточно звучное, чтобы ей понравиться, – Кларенс Рабалтуэ. Хакобо не возражал, возможно, потому что имя из африканского городка напомнило ему об идиллическом прошлом, которое они с Килианом часто вспоминали.

Стоя напротив семейного древа, Кларенс мысленно заполнила еще несколько ячеек над именем кузины и своим собственным. Какие имена будет носить следующее поколение, если оно появится? Девушка улыбнулась. При ее темпе жизни годы пройдут раньше, чем заполнится следующий ряд. Жаль, поскольку она представляла жизнь как цепочку имен и фамилий, которые формируют прочное и обширное целое. Она не понимала, как кто-то может не знать своих предков старше третьего поколения. Конечно, не всем повезло вырасти в давно обжитых семьей краях. В ее случае понятная и даже немного преувеличенная привязанность к дому, долине и горам была не просто следствием генетики. Это было нечто более глубокое и мистическое, умаляющее ее экзистенциальный страх собственной ничтожности. Возможно, именно желание стать связующим звеном между прошлым и будущим помогло Кларенс в ее лингвистических исследованиях диалекта Пасолобино. Ее недавняя защита докторской, после которой она утомилась и пресытилась научными кругами, сделала ее единственным серьезным экспертом в почти исчезнувшем наречии, а также хранителем культурного наследия. И девушка очень этим гордилась.

Тем не менее она не могла не признать, что порой жалела о том, что образование отняло значительную часть ее жизни, особенно личной. В любви ей не везло. Так или иначе, ни один из парней, с которыми она заводила отношения, не задерживался дольше, чем на год. Та же проблема была и у Даниэлы, но кузину это так не беспокоило; может быть, потому что она была на шесть лет младше или гораздо терпеливее. Кларенс снова улыбнулась. Как им повезло, что они – единственные дети, взрослевшие вместе. Что бы она делала, не будь рядом малышки, которая заменила ей всех ее кукол? Они с Даниэлой совсем не похожи, но были близки и делили тысячи приключений и авантюр. Она помнила кодекс чести, который они вдвоем создали, когда кузина стала достаточно взрослой, чтобы ходить с ней на вечеринки: если им нравился один и тот же парень, право на него имела та, что встретилась с ним раньше. К счастью, у них были разные характеры: Даниэла обладала более робкой, практичной и менее страстной натурой, – и разные вкусы: Кларенс нравились таинственные мускулистые одиночки, а ее кузине – самые обычные. Поэтому их верность друг другу никогда не подвергалась сомнению.

Кларенс отправила воображение в полет на несколько секунд, придумывая имена невидимых потомков.

Внезапно по телу пробежала дрожь, будто кто-то подул ей в затылок или пощекотал перышком. Она быстро обернулась, испугавшись, и тут же поняла, что выглядит глупо. Знала же, что нескольких дней тут никого не будет и все двери хорошо заперты, – не такая уж она легкомысленная, хотя, может, и больше, чем ей хотелось бы.

Девушка покачала головой и сосредоточилась на том, что собиралась сделать: позвонить Хулии. Она прошла через одну из дверей с панелями алмазной грани в комнату под широкой деревянной лестницей, там был ее кабинет. Самое видное место в кабинете занимал большой стол из американского дуба, на котором лежал сотовый. Хулия – женщина весьма организованная, и как раз сейчас должна вернуться домой из церкви. Она с подругой ходила к пятичасовой мессе, гуляла по городку и, прежде чем ехать домой, выпивала чашечку горячего шоколада.

Странно, но домашний Хулии не отвечал. Кларенс позвонила на сотовый и узнала, что сейчас Хулия играет в карты с другой подругой. Она была так сосредоточена на игре, что они и парой фраз не обменялись. Но договорились встретиться завтра. Кларенс была разочарована. Ей оставалось только ждать.

Один день.

Она решила сложить разбросанные бумаги. Вернула на место письма, а записку сунула в сумочку. После оживления последних часов ей вдруг стало нечем заняться. Устроилась на софе перед камином, зажгла еще одну сигарету и подумала – как много изменилось с тех пор, как Антон, Килиан и Хакобо отправились на остров, особенно со времени, когда у Кларенс появился компьютер, e-mail и телефон, чтобы моментально связываться с теми, кого любишь. Эти изобретения сделали ее поколение нетерпеливым; молодежь не выносила неопределенности, и малейшая задержка казалась медленной пыткой.

Сейчас единственное, что занимало Кларенс, сможет ли Хулия объяснить смысл нескольких строк. В ее понимании, это значило только одно: отец постоянно посылал деньги неизвестной женщине.

Все остальное в ее жизни вдруг стало вторичным.

На следующий день, ровно в полшестого, Кларенс стояла у входа в церковь, поджидая Хулию. Она всего пару минут любовалась величавой романской колокольней, когда двери распахнулись, и оттуда, вежливо здороваясь с девушкой, вышла группка прихожан, постоянно бывающих на мессе. Она тут же заметила Хулию – невысокую, со вкусом одетую, с короткой, недавно уложенной каштановой стрижкой и красивым шарфом на шее.

Женщина одарила ее сияющей улыбкой.

– Кларенс! Давно не виделись! – Она дважды звонко поцеловала девушку и, подхватив ее под руку, повела прочь от церкви, мимо каменной, увенчанной металлической оградой стены. – Прости, что вчера не уделила тебе внимания, но ты позвонила, как раз когда мне пошла карта. Что тебя сюда привело? Работа?

– У меня немного занятий в этом семестре, – ответила Кларенс, – так что есть время кое-что выяснить. А ты? В этот раз задержишься тут надолго?

Семья матери Хулии была родом из долины Пасолобино. Они все еще владели одним из многочисленных домов, разбросанных по полям вокруг поселка. Ее мать вышла замуж за человека из соседней долины. Они отправились в Африку, когда Хулия была очень маленькой. Девочка оставалась под присмотром бабушки и деда, пока родительский магазин скобяных товаров не начал приносить доход, после чего они забрали ее к себе. Там Хулия вышла замуж и родила двоих детей. Когда в конце концов они обустроились в Мадриде, Хулия с детьми полюбила ненадолго наезжать в Пасолобино; иногда с ними приезжал и ее муж. После того как два года назад он умер, пребывание Хулии в родных местах длились все дольше и дольше.

– По крайней мере, до октября. Что хорошо, когда дети взрослые, – они во мне не нуждаются. – Хулия криво усмехнулась и добавила: – И при таком раскладе они не могут постоянно оставлять на меня внуков.

Кларенс рассмеялась. Она любила Хулию. Хотя этого и не заметишь с первого взгляда, та была женщиной умной и решительной. К тому же – и это выделяло ее – она была образованна, наблюдательна и рассудительна, с открытым и легким характером, что придавало ей утонченности и изящества. Кларенс была уверена, что эти свои качества Хулия обрела благодаря дальним странствиям и жизни в столице. Однако, когда женщина бывала в Пасолобино, казалось, что она никогда никуда не уезжала. Ее простота и скромность помогли ей приобрести множество друзей. Хоть она и шутила насчет детей и внуков, Хулия никогда не отказывалась помочь, когда помощь была нужна.

– Хочешь горячего шоколада? – предложила Кларенс.

– В день, когда я не захочу, можешь начинать волноваться!

Они медленно шли по узким, мощенным брусчаткой улочкам. Затем, оставив старые кварталы позади, по широкой, с высокими фонарными столбами и четырех-пятиэтажными домами улице, отделявшей старый город от нового, направились к единственному в Пасолобино магазину, где, по мнению эксперта – Хулии, – подавали правильный шоколад. Чашку можно было перевернуть, не пролив ни капли. «Когда растешь на истинном какао, – говаривала она, – не станешь мириться с подделкой». По дороге они беседовали о повседневных делах, рассказывали друг другу о своих семьях. Кларенс всегда казалось, что голос Хулии меняется, когда девушка спрашивала ее про Килиана или Хакобо. Изменение было почти незаметно, но Хулия всегда нервно покашливала.

– Давненько я не видела твоего дядю. Как он?

– С ним все в порядке, спасибо. Сдал немного, но ничего серьезного.

– А твой отец? Не приехал?

– Он приезжает, просто не так часто. Ему больше не нравится много водить.

– И это человек, обожавший машины!

– По-моему, чем больше он стареет, тем меньше любит холод. Все время ждет, пока погода исправится.

– Ну, это со всеми так. Нужно очень любить эти места, чтобы мириться со здешним бешеным климатом.

Кларенс поняла, что у нее появилась возможность сменить тему.

– Конечно, – согласилась она. – Особенно если жил в тропиках, правда?

– Слушай, Кларенс… – Хулия остановилась перед шоколадным баром. – Если бы не особые обстоятельства… ну, то, почему мы уехали, хочу я сказать…

Они вошли в бар, Кларенс пропустила Хулию вперед, радуясь, что та попалась на крючок.

– …я должна была остаться там.

Облюбовав свободный столик у окна, сняли пиджаки и шарфы, поставили сумки и уселись.

– Это были лучшие годы моей жизни…

Хулия вздохнула, жестом велела официанту принести две чашки. Потом взглянула на девушку, и Кларенс кивнула, прежде чем заговорить.

– Знаешь, где я недавно была?

Хулия вопросительно изогнула брови.

– На конференции по испано-африканской литературе в Мурсии, – Кларенс заметила изумленное выражение лица Хулии. – Да, меня это тоже сперва удивило. Я знаю кое-что об африканской литературе на английском, французском, даже португальском, но никогда не слышала, чтобы она была на испанском.

– Я и не знала, – Хулия пожала плечами. – Честно говоря, никогда об этом не думала.

– Кажется, существует великое множество неизвестных книг, как там, так и здесь. Этих писателей забыли на многие годы.

– А почему ты туда ездила? – Хулия позволила официанту поставить перед ними чашки с шоколадом. – Это как-то связано с твоими исследованиями в университете?

Кларенс поколебалась.

– И да, и нет. Правда в том, что, когда я закончила диссертацию, то понятия не имела, чем заняться. Коллега рассказала мне о конференции, и я задумалась. Как вышло, что ничего подобного мне и в голову не приходило, хотя я всю жизнь слушала рассказы папы и дяди Килиана?

Она взяла чашку в ладони. Шоколад был таким горячим, что ей пришлось несколько раз подуть на него, прежде чем сделать глоток. Хулия спокойно смотрела, как Кларенс прикрыла глаза, чтобы лучше ощутить смесь горечи и сладости, как она ее и учила.

– И ты что-нибудь узнала? – спросила наконец. – Ты довольна?

Кларенс открыла глаза и поставила чашку на блюдце.