
Полная версия:
Осколки

Пальто.
Мне было меньше двадцати,
Когда ушел на фронт
Я был поэт. Любил цветы
И в ливень прятать зонт.
Горланить песни до утра,
С друзьями пить вино.
Теперь моя любовь – еда
И тёплое сукно.
Я потерял свой дом и всё,
Что делало меня.
Взамен: рюкзак, штык-нож, пальто
И тщетность бытия.
Мне было меньше двадцати,
Я так любил рассвет.
И вишни, что в саду цвели
Мой краткий мирный век.
Теперь все это лишь зола,
Картинки в голове,
Жизнь все обратно забрала,
Отдав любовь войне.
Но я, признаться, перед сном,
Шепчу ей: "У меня:
Рюкзак, штык-нож, пальто, а в нем
Надежда, что не зря."
Репликация.
В моей голове гуляет ветер.
Я – банальная репликация.
А вокруг меня бегают дети.
Жалкая пародия. Кома. Стагнация.
Что сказал бы я им о вечном?
Парафин. Я свеча. Без пламени.
В моей голове гуляет ветер.
Я сижу в одиночной камере.
Вокруг меня: люди, жизнь, дети.
Я один. Я – свеча без пламени
БАМ.
Два пальца приставлю к виску.
Ментальный выстрел в упор.
Я три дня ничего не хочу,
Три дня даю мыслям отпор.
Я вот-вот нажму на курок
Тыщей слов, что застряли во мне.
Это будет хороший урок
И спасёт от стихов о тебе.
Прежде чем закончить игру,
Себе обещание дам:
На третий день я умру
Под громко звенящее «БАМ»
***
В меня давно уж не верит
Даже моя семья.
Ни мама, ни папа, ни дед.
Ни ты, ни, собственно, я.
Я помню, вчера обещала,
Что восстановлю режим,
В очередной раз пополняя
Копилку обещаньем пустым.
Я каждый день начинаю
По-новому жить, с нуля,
А по факту лишь продолжаю
Разрушать все вокруг и себя.
Написать бы финал позитивный,
О том, что я все смогу,
И стих получился б красивый!
Но опять ведь, выходит, солгу.
Ненавижу писать стихи.
Ненавижу долбанный свет,
Тот, что слепит глаза.
Как будто тебя – нет.
Как будто бы ты – я.
Ненавижу чувство в груди
Словно не сделать вдох,
Когда кошмар впереди
И жаль, что еще не сдох.
Ненавижу свои грехи.
Ненавижу твою любовь.
Ненавижу писать стихи,
Метко: не в глаз, а в бровь.
Энтропия.
Когда же, Боже, ну когда
Смогу наполнить счастьем
Стихи и песни, те, что я
Считаю своей частью.
Где вдохновение черпать
В природе, в окружении?
В любви, что дарит дочке мать,
В отцовском одобрении?
А может лучше просто взять
Родную эйфорию?
Мы вместе с ней легко опять
Обманем энтропию.
Карантин.
Вереницей безумные мысли
Друг за другом плетутся в ряд,
Все вокруг словно зависли.
Если честно, я этому рад.
Люблю поплавать в печали
Нырнуть, да так, с головой!
Чтоб тебя из нее доставали,
Прописав массаж сердца прямой.
Люблю оседлать свою ярость,
Чтоб та, как бычара лихой,
Брыкалась, сопротивлялась
И шляпу сбивала долой.
Люблю расплавиться в страсти,
Стечь на поверхность стола.
И как карта козырной масти
Шестеркой покрыть короля.
Нет, правда, это ль не счастье?
Сам с собой – один на один.
Как выйду, набью на запястье:
Спасибо тебе, карантин!
Мы.
Мы теряем опоры,
Разлетается мир на куски,
И все прошлые ссоры
Как будто чертовски глупы.
Кажется, так нелепо,
Не ценил банальных вещей:
Пальто, что теперь не надето
Уже четырнадцать дней.
Все рушится друг за другом
Словно лавина с горы.
Ты один на один с испугом,
Двери закрыв на замки.
Ты зритель дрянного спектакля
И хочешь уйти в антракт,
Но вера в спасенье иссякла:
В программе еще целый акт!
Летят к черту опоры,
Разлетается мир на куски.
Так, забыв про раздоры,
Рождается гордое "Мы".
***
Я рождался в незыблемых строчках,
В гармониях горестных нот,
Цеплялся за жизнь свою прочно,
Верил, что мне повезет.
Что смогу найти воплощение
В мелодиях или стихах,
Заслужу у мира прощение
За витание в глупых мечтах.
Я думал, исправлю все завтра,
Ведь ночью надо поспать,
А после, пропустив завтрак,
Не мог покинуть кровать.
Проходил все это по кругу,
Из которого выйти нельзя,
Не писал даже лучшему другу,
Не хотел, чтобы знала семья.
Так пришел к завершенью, гласящему
Довольно печальный итог:
Я родиться по-настоящему,
К сожалению, так и не смог.
Бригантина.
Внутри меня собираются воедино
Осколки тебя.
Я на мачте, ты – бригантина,
Кричу: «Земля».
Поднимается сильный ветер,
Бушует шторм.
Я сигналы бедствия эти
Не заметил в упор.
Мы с тобою застряли в море
Навек одни.
И отчаянно шлем на повторе:
Плыли как могли.