Анатолий Фоменко.

Как было на самом деле. Каждая история желает быть рассказанной



скачать книгу бесплатно


Рис. 1.5. Пелагея Михайловна Томаровщенко (1881–1962), мать Т. Г. Фоменко, моя бабушка.


Рис. 1.6. П. М. Томаровщенко, мама Т. Г. Фоменко, моя бабушка.


Как отмечает мой отец, если внимательно присмотреться к жизни нашего рода, то можно заметить, что род Фоменко был деятельным и, пожалуй, очень беспокойным, не всегда удобным для государственных властей. В этом легко убедиться, если вспомнить такие факты, как ликвидация Екатериной II Запорожской вольницы, в результате чего мой пра-пра-пра-дед Фоменко оказался военным поселенцем в районе города Чугуева. Затем подавление графом Аракчеевым восстания военных поселенцев, возглавляемого моим пра-пра-пра-дедом атаманом Фоменко, его разжалование и передача в крепостные. Далее, зверская казнь белогвардейцами Никиты Фоменко – предводителя разгрома Юсуповских имений и экспроприации земель. Потом – конфискация всего нашего хозяйства в Сталинскую эпоху и высылка в северные районы членов семьи моего отца. И, наконец, опала моего отца уже после Отечественной Войны и высылка его в Магадан. Из этого можно заключить, что наш род был активным. Упрекнуть его в бездеятельности никак нельзя.


Рис. 1.7. Маршруты переселения по России: предков Т. Г. Фоменко, самого Т. Г. Фоменко и А. Т. Фоменко. Нарисовано Т. Г. Фоменко.


На рис. 1.7 показаны некоторые маршруты переселения моих предков и мои.

7. Детство моего отца

Село Святославка, где род Фоменко, наконец, обрел оседлость, расположено на взгорье, перерезанном тремя балками, соединяющимися с большой долиной и маленькой речушкой. Поселение выросло в большое село, вытянувшееся вдоль речушки. Дома располагались в два ряда, образуя одну главную улицу. Во многих местах по берегам и вообще в низинах росли раскидистые вербы и кое-где камыш. По другую сторону реки находится возвышенность, на которой расположены пахотные земли.

Эту возвышенность разрезает еще одна долина. По одну сторону ее находилось в то время кирпичное производство, состоящее из трех обжиговых печей и нескольких сараев-навесов для просушки кирпича-сырца.

Садов в селе было очень мало, вся земля занималась огородными культурами. Дома разные, но подавляющее их число – это небольшие хаты с глиняными полами и соломенными крышами. Домов с деревянными полами и железной кровлей было очень мало. В них жили более зажиточные семьи.

В семье моего деда, в отличие от других, были газеты и даже журналы «Нива» с приложениями. В качестве приложений, помимо книг с художественными произведениями, высылались и репродукции таких картин, как переход Суворова через Альпы, горящая Москва во время наполеоновского нашествия и т. п. Все книги были в превосходных переплетах, а картины – на плотной бумаге, с матерчатой подкладкой. В таком виде они долго сохранялись.

К деду крестьяне обращались не только за медицинской помощью, но часто за советом.

Несмотря на то, что дед жил в селе и имел весьма скромное образование (хотя в дореволюционное время окончить медицинское училище и получить звание фельдшера было уже немало), но по характеру он представлял собой полную противоположность своим братьям. Он был до некоторой степени одаренным человеком, склонным предаваться размышлениям, чтению книг.

Я не знаю, как к религии относился мой пра-дед Захар, вероятно, был верующим, но мой дед в Бога не верил. Как я знаю от папы, если в детстве мой дед часто взывал к Богу, особенно тогда, когда, по его понятиям, несправедливо его наказывали, то позже, будучи уже взрослым, он все реже и реже общался с Богом. Мой дед сначала стыдился своего отступничества от Бога, а потом вообще перестал молиться.

Правда, дед любил Иисуса Христа, но не как святого, а как личность.

Однако к религии он испытывал враждебность и даже получал удовольствие от своей неприязни.

Несмотря на свой преклонный возраст, моя бабушка сохранила живость и умение слушать собеседника. Хотя она была из крестьянской семьи, но не была крестьянкой в полном смысле слова, так же, как не была и городским жителем. Просто славная и добрая женщина. Бабушка была бесхитростной и здравомыслящей. Нисколько не относилась к числу тех, кто горячо верил в Бога. Она была человеком просто верующим, но отнюдь не фанатиком.

Мой отец – Тимофей – родился без особых приключений, но спустя десять дней тяжело заболела его мама, и младенца перевели на искусственное питание. Потом отец никогда не отличался крепким здоровьем, но никогда и не болел серьезно.

Наша семья по своему социальному положению того времени занимала промежуточное положение. Ее нельзя было отнести к интеллигентской, но ни в коем случае и к крестьянской семье. Это была здоровая, работоспособная семья, дети которой учились. В дошкольном возрасте отец уже знал все буквы русского алфавита и умел считать до ста.

Когда его отвели в школу, то он превосходил всех ребят, так как никто из них не знал букв и не умел считать. Школа размещалась в крестьянской избе, без деревянных полов.

Внутри стояло несколько грубых парт, небольшой столик для учителя и доска. Окна в избе были маленькие и только с двух сторон. Детей школьного возраста в селе было очень много. Большинство семей имели по 5–10, а то и по 15 детей, но учились немногие.

Имя моего отца – Тимофей – он получил в честь святого Тимофея, ученика святого апостола Павла, который по святцам пришелся на день его рождения, то есть 22 января по старому стилю или 4 февраля по-новому.

Правда, учение вскоре прервалось вместе с крушением царской власти. К селу Святославка приблизился фронт. Школа закрылась.

Несколько раз в селе менялась власть. Сначала «красные» сменили «белых», потом «белые» – «красных», а затем появились немцы. В это неустойчивое время мой отец, будучи еще мальчиком, с дедушкой соседом сторожил бахчу. Вдруг на дороге появился автомобиль открытого типа. Поравнявшись с куренем, автомобиль остановился. В нем было пятеро. Они вышли и попросили арбузов. Тимофей пошел, сорвал два арбуза и принес. Во время еды один из них спросил у деда: «Вы за кого: за белых или за красных?» Дед хитро улыбнулся и ответил: «Куда иголка, туда и нитка! Так и мы, куда вы, туда и мы». Все дружно рассмеялись. «Хитер старик!» – сквозь смех сказал один из них.

Когда он уехали, дед сказал Тимофею: «Беляки! Сразу видно, хотя и одеты в гражданку. Меня не проведешь!».

Бабушку и дедушку по маме мой отец не помнил. Его мама была привезена отцом из другого села, и ее родители с семьей отца не жили.

Во время гражданской войны родился младший брат отца – Вася. Ему пришлось нелегко. Время было тяжелое. Воинские части конфисковали у крестьян лошадей, скот, птицу и продукты питания. Особенно этим отличались белогвардейские части, в частности, так называемые «бело-подкладочники», куда входили, главным образом, юнкера. Крестьяне спешно закапывали зерно, а лошадей, коров и другой скот угоняли в близлежащие леса.

Появление немецких оккупантов еще более ухудшило положение крестьян. Немцы конфисковали всё не только для своих воинских частей, находившихся в то время на Украине, но многое отправляли в Германию.

Взрослое население их ненавидело. В конце концов, под напором Советов немцы вынуждены были уйти из Украины. Постепенно всё нормализовалось, прошли неурожайные годы. Каждая семья готовила себе не только продукты питания, но одежду и обувь. Ощущалась нужда только в керосине и сахаре. Но сахар употребляли не все крестьянские семьи. В деревне, где жил Тимофей, сахар давали детям в качестве гостинца. Для взрослых заменителем сахара был солод – напиток, готовившийся из свеклы. На вкус он сладкий, но с неприятным привкусом. Основной крестьянской пищей в то время было мясо, сало, птица, яйца, молочные продукты, различные каши, вареники, пироги, соленья и, конечно, знаменитые украинские блины. Из жидкого готовились только украинские мясные и постные борщи. В общем, пища была здоровая, плотная и всегда свежая. Остатки пищи отдавались скоту. Это был своего рода залог здоровья, чего нельзя сказать о нынешних временах.

Наконец, всё стабилизировалось. В селе Святославка снова открылась школа, но не в прежней избе, а в большом светлом помещении, ранее принадлежавшем весьма зажиточной семье.

Тимофей учился уже не в начальной, деревенской школе, а в девятилетке районного центра, в Красной Яруге. Учение давалось ему легко. Он был переростком из-за большого перерыва в учебе и пришлось наверстывать упущенное. Пятый, шестой, седьмой и восьмой классы он прошел за два года и через год окончил девятилетку, рис. 1.8. Тогда еще не было средних школ-десятилеток.


Рис. 1.8. Удостоверение 1926 года об окончании Т. Г. Фоменко Красно-Яружской школы.


Будучи учеником старших классов, Тимофей принимал деятельное участие в общественной жизни школы. Особое внимание комсомольские организации того времени уделяли борьбе с пережитками николаевских времен.

Среди учеников много детей было из интеллигентных и полуинтеллигентных семей. Некоторые из них, особенно в первые годы советской власти, держали себя в отношении к детям рабочих и крестьян несколько пренебрежительно. Как пишет отец, «они действительно выделялись среди нас как своей осведомленностью, я бы сказал, даже начитанностью, и особенно внешним видом. Одеты они были более опрятно и богаче. Некоторые даже носили галстуки.

У себя на собраниях мы часто прорабатывали наших «интеллигентов» за их самомнение и даже за ношение галстуков. Но к окончанию школы грань между учениками почти стерлась, и класс в целом был очень дружен и с хорошими знаниями». (Конец цитаты).

8. Отец работает, а потом становится студентом. И тут его семью «раскулачивают»

Окончив среднюю школу в 1926 году, Тимофей решил учиться дальше. Поступить в институт было довольно трудно, особенно если у абитуриента не было рабочего стажа. Отцу пришлось поступать на работу, зарабатывать стаж. Сначала – на полевых работах по обработке свеклы в одном из совхозов, а затем перешел на сахарный завод в качестве ученика слесаря.

В течение двух лет работы отец все время готовился к поступлению в ВУЗ. В то время в технические ВУЗы был большой наплыв – от 8 до 10 человек на место. Поэтому на вступительных экзаменах предъявлялись повышенные требования. Тимофей готовился весьма тщательно. Трудность поступления объяснялась еще и тем, что значительная часть мест выделялась окончившим рабочие факультеты (рабфаки) и так называемым «парт-тысячникам» – членам партии, готовившимся на специальных курсах.

Для поступления в институт Тимофей прибыл в бывшую Юзовку (ныне город Донецк), где был расположен один из горных институтов страны, впоследствии переименованный в индустриальный, а потом – в политехнический. Вот что писал мой отец.

«Было поздно, и устроиться с жильем не удалось. Ночь провел на скамейке в скверике, в самом центре города. Проснулся с утренней зарей, сильно продрогшим и еще более уставшим. На левой щеке обнаружилась небольшая опухоль. Везде была пыль. Она поднималась большими клубами, примешивалась к шахтной и заводской пыли, делала голубое небо мертво-мутным.

С опухшей щекой, позавтракав в одной из столовых, я направился в институт. В общежитии свободных мест уже не было, но мне дали направление в дом крестьянина. Когда я вошел в комнату, где стояло четыре железных кровати, в лицо пахнуло душным, застоявшимся и накаленным от солнечных лучей воздухом. Но это было уже жилье, куда лучше проведенного мною в скверике, на скамейке». (Конец цитаты).

Конкурс был достаточно велик – 8 человек на место. После экзаменов на одно место по набранным баллам претендовало двое: в паре отца – он и еще один приезжий. Все данные у них были одинаковыми, но Тимофею отдали предпочтение потому, что у него был рабочий стаж, а у соперника не было. Так мой папа стал студентом горного института.

И тут его постигло несчастье. Сталин начал кампанию по раскулачиванию. А так как семья Тимофея жила в деревне и имела неплохое хозяйство, то ее тоже причислили к категории кулаков. В деревне никто не относил эту семью к кулацкой. Даже Сельсовет не считал правильным решение раскулачивать их, но уполномоченный из центра был неумолим.

Мой дед в это время был в Донбассе, в отъезде, Тимофей (мой отец) учился, две его сестры были замужем и жили отдельно от родных. И вот в это время, стремительно, мать отца, старшего и младшего из его братьев, выслали на Крайний Север, в архангельские леса. Здоровая, работоспособная семья по существу распалась.

Прошли годы. Моя бабушка с сыновьями вернулась из ссылки, но семьи уже не было. Мой дед за это время женился на другой женщине, а все остальные члены его семьи, будучи уже взрослыми, жили в разных местах. Как пишет мой отец: «Трудно обвинить или оправдать поступок отца, тем более мне. Неожиданно свалившееся горе сильно повлияло на его поведение. Он начал пить, и все это окончилось вторичной его женитьбой».

Тимофей учился в институте провинциального города, но институт располагал талантливым профессорско-преподавательским составом. Это были не местные кадры, а высланные из Москвы и других крупных городов за различные политические «провинности». В то время Юзовка (впоследствии Сталино, а ныне Донецк) рассматривалась как ссыльное место для людей, совершивших не особо опасные преступления против политики руководителей партии того времени. Так, например, среди сосланных был известный философ, профессор Алгасов. Он был обвинен за неправильную политическую оценку декабрьских событий 1925 года, данную им в своей книге. Не менее известные – профессор физики Лемлей и профессор механики и математики Зейлигер – за несогласие с некоторыми мероприятиями, проводившимися Сталиным в ВУЗах. Личное знакомство профессора Лемлея и профессора Зейлигера с Лениным и совместная их работа (Лемлей работал в одном из академических институтов в Москве, а Зейлигер в течение сорока лет читал механику в Казанском университете, где учился Ленин), только усугубили их положение.

Были и другие опальные личности – профессор геологии Власов, бывший граф, профессор Доррер, профессора Некоз, Белявский, Тулпаров, Пузощатов и Крым. Все они были высококвалифицированными специалистами и в совершенстве знали читаемые дисциплины.

Не менее интересной фигурой был профессор Меллер. Отец считал его своим учителем, так как от него получил много знаний по своей специальности. Сам Меллер, по происхождению барон, учился в Петербургском горном институте вместе с бароном Врангелем и Каменевым, впоследствии хорошим знакомым отца. Все они закончили институт в 1902 году.

В период свирепствования «ежовщины» Меллер был арестован. Будучи уже инженером, Тимофею пришлось участвовать в комиссии по оценке деятельности Меллера. Комиссия пришла к выводу о правильности программ и их использования в учебе студентов. На основании этой экспертизы и других комиссий, рассматривавших другие аспекты его деятельности, Меллер был оправдан. Но, к сожалению, всё это было уже запоздалым помилованием. Он был настолько стар и настолько переживал эту несправедливость, что не вынес потрясения и умер уже реабилитированным, но еще не свободным. Пока оправдывающие документы ходили по инстанциям и, в конце концов, были утверждены, он скончался, так и не узнав о признании его невиновности.

В ту пору правительством были учреждены государственные одногодовые стипендии для особо отличившихся студентов. Размер ее был равен 90 рублям в месяц. Надо отметить, что это была довольно крупная по тем временам сумма. Студенческие стипендии в то время в ВУЗах, готовивших инженеров для тяжелой промышленности, равнялась всего лишь 40 рублям, а в остальных ВУЗах и того меньше, всего лишь 25 рублей. Получения такой высокой годовой стипендии был удостоен и мой отец.

Совершенно неожиданно он из неимущего студента превратился в имущего. Пока оформлялись на него документы, прошло четыре месяца, и он сразу получил 360 рублей. Чтобы представить – насколько это много или мало для студента, достаточно привести такой пример. Студенты того времени снимали для жилья комнату на трех человек. Каждый из них платил по 20 рублей в месяц хозяйке за жилье, хозяйскую постель, стирку белья, питание и уборку помещения. Если студенты платили чуть больше, то к столу хозяйка подавала по рюмке вина.

Месячное трехразовое питание в студенческой столовой стоило 12 рублей 75 копеек. Поэтому полученные Тимофеем деньги в сумме 360 рублей смущали не только его, но и всех его товарищей. Отец пригласил их всех в ресторан, где они широко отметили это событие.

Как уже говорилось, учеба Тимофея в институте совпала с периодом раскулачивания, проведенного по распоряжению Сталина. Раскулачивание вызвало голод среди населения. Не избежали этой участи и студенты.

Если в 1929 году и даже в начале 1930 года в студенческой столовой их кормили, по словам отца, превосходно, то в период голода они питались, главным образом, перловой кашей, без жира.

Мой отец писал: «Но были у нас дни, когда мы лакомились конским холодцом. В то время было еще много лошадей, и раз в неделю, а то и два, в специальном ларьке для населения продавали конский холодец. Чтобы его добыть, мы собирались группой, этак человек десять, снимали большие плафоны, висевшие в студенческом общежитии, приделывали к ним ручки из проволоки, и Топорков, как наиболее высокий и здоровый среди нас, поднимал их над головой, а мы, остальные, расталкивали силой толпу и втискивали Топоркова к прилавку. Он наполнял плафоны этим деликатесом, расплачивался, поднимал драгоценный груз над головой и с нашей помощью выбирался на свободу. Сейчас даже трудно вспоминать, что творилось, когда мы полуголодных и голодных людей отталкивали и добывали себе этот злосчастный холодец. Крики, возмущение, несусветная ругань неслись со всех сторон. Но что можно было сделать, если хотелось есть. Этим занимались не только мы. Покупали сильные, или, как мы, групповым методом. Иначе добыть холодец не было никакой возможности. Когда человек голодный, он звереет, проявляются инстинкты далекого прошлого.

В бытность мою студентом довольно часто устраивались лекции на международные и другие темы. Однажды к нам в Сталино пожаловал сам Бухарин. После опалы он был главным редактором не то газеты «Правда», не то «Известий». В актовом зале народу было полным-полно. Сидели даже на ступеньках. Присутствовал и я.

Говорил Бухарин свободно, очень заразительно, без всяких шпаргалок. Его выступление произвело на нас, студентов, огромное впечатление. Это было выступление настоящего трибуна, прекрасно владеющего не только ораторским искусством, но и знаниями политики и философии». (Конец цитаты).

Преддипломную практику отец проходил на аппатитовом комбинате на Кольском полуострове в Хибинах. Отец писал: «Туда нас ездило трое студентов (через Москву). В филиале Большого Театра мы слушали оперу Чайковского «Евгений Онегин». Роль Ленского исполнял знаменитый Собинов. Это было за два года до его смерти, но голос у него был еще свеж и молод.

Я и мои товарищи были захвачены пением, мы были в плену у Собинова да так сильно, что, вскочив со своих мест, неистово аплодировали и доведенные до крайнего возбуждения, ушли, забыв в ложе свой фотоаппарат…

Так как студенты всех времен относились к самой малообеспеченной категории людей, то мы в какой-то степени были рады кое-что заработать. В Хибинах нам это удалось. Там платили значительно больше, учитывая расположение этих предприятий за Полярным кругом.

Выезжая из Ленинграда в Москву, мы на обратном пути настолько себя чувствовали имущими, что позволили себе купить билеты на «Красную Стрелу».

По приезде в Москву, утром, без всякой надежды на возможность получить обратно свой фотоаппарат, мы пошли в филиал Большого Театра.

Объяснились с дирекцией и оказалось, наш фотоаппарат сохранился и немедленно был выдан нам». (Конец цитаты).

9. Работа инженером на производстве

Окончив институт, Тимофей был направлен на работу на Макеевский коксохимический завод в Донбассе, в углеобогатительный цех. Вначале его использовали на должности сменного инженера или, как тогда называли, сменного помощника начальника цеха.

В то время на предприятиях часто происходили столкновения между крупными специалистами-практиками и молодыми дипломированными инженерами. Дело в том, что в первые годы Советской власти инженеров некоторых специальностей вообще не готовили в институтах. Появление на производстве молодых, еще «зеленых» инженеров несколько насторожило практиков и иногда порождало между ними инциденты.

Надо отметить, все практики, или, во всяком случае, большинство из них, весьма тщательно охраняли свои знания от чужих глаз и ушей, и особенно от дипломированных инженеров. Доходило до того, что регулирование шахтных паровых подъемных машин мастерами-практиками производилось под брезентом. И это не выдумка! Когда нужно было наладить паровую подъемную машину, привозили вот такого мастера-профессионала. Он накрывал всю машину брезентом, залезал сам с лампой под брезент и там колдовал. После этого ему выплачивали определенную сумму денег, и он уезжал восвояси, не раскрыв секрета регулировки.

Что-то подобное происходило и на углеобогатительных фабриках. Отец писал: «Хорошо помню крупного дореволюционного специалиста-практика Елисеева. Этот консультант приходил на фабрику… ни с кем не советовался и давал указания по изменению режимов работы, без всяких объяснений.

Как-то я распорядился открыть воду для промывки осадка на шламовых грохотах. Это способствовало удалению ила. Через некоторое время вода была закрыта по распоряжению Елисеева. Когда я это обнаружил, то сейчас же распорядился снова открыть воду. На этой почве между нами произошел несколько напряженный разговор. Оказалось, что до моего прихода на фабрику, воду по традиции никогда не открывали, и мое вмешательство в технологию затронуло самолюбие и престиж Елисеева. В конце концов, я настоял на своем. Причем свои действия я обосновывал улучшением качества продукции, тогда как Елисеев ссылался только на излишний расход воды.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12