L'amour d'ete

Фома Попов

L'amour d'ete

Предисловие

Когда Фома Алексеевич закончил сборник, я сразу же поняла, что хочу написать предисловие. Но я была так вдохновлена прочитанным, что в голову лезли только восторженные междометия, перемежаемые обсценными словечками. Идея для текста не приходила.

А ведь, действительно, кому, как не мне, писать предисловие?

Наш с Фомой Алексеевичем творческий союз длится уже почти десять лет. Точкой отсчета можно считать бар “Нью Йорк”, где мы с встретились обсудить, как нас выперли из провинциального репертуарного театра за пять дней до премьеры спектакля, где я была режиссёром, а Фома Алексеевич – медиахудожником.

Мы, конечно, чертовски напились, и Фома рассказал, что хочет написать пьесу, где учительница кричит на учеников. Пьесу, в которой развенчивались бы догмы и авторитеты. Этот синий с сизыми клубами дыма вечер можно считать зарождением союза новых русских символистов.

Пьесу мы написали и поставили в небольшом независимом театре в центре Петербурга. Сначала мы, правда, пытались пристроить ее в императорский театр, даже прошли на первый тур лаборатории, но сидящие в зале мэтры постановку не одобрили. Им больше понравился эскиз по пьесе сына худрука, который и выиграл. Мы были не в обиде, спектакль наш имел скромный, но успех, его любили зрители.

Потом мы много вместе писали, ставили, снимали. Еще в самом начале зарубились как-то писать каждый день без выходных в течение года по главе. И написали роман в черновиках. Такой вот у нас был литературный институт.

Фома правда потом пошел по-настоящему учиться писать. В драматургическую магистратуру. Турнули его оттуда через год. С формулировкой “за профнепригодность”. Дескать, в пьесе, которую он написал, не было драматического действия. Не знаю в точности, что это… Может его там, действительно, не было. Зато там точно было кое-что другое – предвидение того трагически страшного, что изломало и переписало судьбы миллионов людей нашей планеты уже так скоро и непоправимо.

А потом Фома оказался слишком андеграундным и для андеграундного театра, и пришлось уйти и оттуда тоже…

Так что когда он позвонил рассказать, что редактор, нанятая им для сборника рассказов, после недели ознакомления с материалом наотрез отказалась его редактировать, я не удивилась. Фома же был сильно расстроен и даже решил приостановить выпуск сборника: “Везде! Я везде это слышу! В кино, в театре, даже в программировании, теперь вот в литературе!”.

Я говорила, что не стоит расстраиваться, уже пора привыкнуть, его творчество не для всех, но это не значит, что ни для кого, что нужно просто найти свою аудиторию. Но

Фома ушел в отказ, вешал депрессивные статусы в соцсетях и уехал на дачу переживать среди сосен, припорошенных первым ноябрьским снегом. А на третий день позвонил и ужасно меня рассмешил. Он сказал, что кажется понял, в чем дело – редактор восприняла все за чистую монету – и про роковую женщину, и про психотерапевта, и даже про кабана. И что, посоветовавшись с супругой, он решил все-таки издавать сборник.

А я вдруг вспомнила, что еще учась в театральном институте, когда мы занимались “Тремя сестрами”, я расценивала происходящее в пьесе очень серьезно и играла тяжелую, драматически трагическую историю Ольги. Чеховский взгляд на персонажа был для меня недоступен. А через несколько лет, открыв эту пьесу уже как режиссер перед постановкой, я начала смеяться с первой страницы. Оптика изменилась и мне открылся юмор. Тот нежный юмор, которым мы смеемся над самыми близкими, потому что знаем и любим их во всем их несовершенстве.

И тогда я поняла, что знаю, как написать предисловие.

Дорогой читатель,

с трепетом приглашаю тебя открыть этот небольшой сборник рассказов.

Возможно, ты из тех, кому они придутся по душе также, как и мне.

Возможно, тебе отзовутся эти, будто неоконченные, повисшие в воздухе строки, прозрачные как дымка рассвета над туманом реки.

Откликнутся чем-то невысказанным, но смутно знакомым.

Будто все это уже происходило с тобой.

Во сне

или

каком-то неснятом фильме.

Мария Селедец, 2025

Первая хтонь

Декабрьское утро. Семь часов. Минус десять градусов. На перроне в ярко-оранжевом жилете трудится путевой рабочий. Синий пар вырывается из его рта, смешивается с морозным воздухом, обволакивает обледеневшие усы. Рабочий лениво взмахивает тяжелым железным ломом и резко обрушивает его на лед, который разлетается по брусчатке звонким треском. Он зевает, прерывается, тяжело кряхтит, а потом медленно вытирает поджатые губы тыльной стороной варежки.

Зазвучал громкоговоритель, загудело неразборчивое бормотание вперемешку с радиопомехами. Из темноты путей вынырнул мерзлый локомотив, освещая пространство залпом света фар. Поезд, пыхтя, со скрежетом и громким стуком замирает. Из вагонов появляются редкие сонные старухи. Как пингвины, они выпрыгивают на низкую платформу, торопливо, неловко, пытаясь удержать равновесие, тянутся к зданию вокзала.

Среди них – молодой человек лет пятнадцати с длинными светлыми волосами в винтажном, слегка помятом, тёмно-синем двубортном пальто с большими, не по размеру, рукавами, медными пуговицами и оторванными эполетами. На голове креном стоит меховая шапка-ушанка – какую сейчас возможно купить, разве что в секонд-хенде. Молодой человек ищет кого-то взглядом. Не находит, идёт со старухами на вокзал.

В зале ожидания сидят несколько непонятных людей, закутанных в ватники и безмятежно дремлют. Он неуверенно поворачивает обратно, однако с перрона, толкаясь, заходят последние попутчицы. Под статический треск громкоговорителя, поезд, прервав гудок, уходит в зимнюю черную пустоту, оставляя платформу пустой, как три минуты назад.

Парень проходит насквозь зал ожидания, выходит на пустую площадь с памятником, где лишь пара таксистов, греет помятые жигули. На улице холодно так, что щиплет лицо. Мешкаясь, он возвращается в зал, садится на ледяную железную скамейку и достает телефон. На экране висит непрочитанное сообщение. Он набрал новое, но, не решившись отправить, оставил в черновиках, убрал телефон. Подумал, опять достал телефон и стер написанное.

Вокзал застыл в ожидании. Сухой холод залез под пальто, и застуженное плечо начало ныть. Юноша туже натянул кашне, которое поспешно накинул, выходя из поезда. Сунул руку в левую кожаную перчатку, глубже надвинул шапку, достал наушники, включил их. Правый наушник начал хрипеть, и пропадал сигнал, а красная лампочка плеера сигнализировала о том, что заряд полностью сел. Со вздохом он засунул плеер и наушники обратно во внутренний карман и похлопал по нему.

Воздух был плотный, как туман, сырой, с запахом чего-то очень неприятного. Он тягуче поднимался, обволакивал зеленоватые старые лампы вдоль потолка и растворялся.

– Дружище! – вдруг раздалось сиплым голосом. Парень вздрогнул и растерялся, перед ним стоял мужчина – сутулый, в старом пуховике с облезлым воротником. Глаза красные, губы обветренные. Юноша, ничего не ответил, инстинктивно отодвинулся, уступая место для прохода.

– Можешь мне помочь на лекарства? – мужчина сунул под нос мятую упаковку инсулиновых шприцев. – У меня диабет. Вот, смотри, последний закончился. Пусто!

– У меня нет…Юноша стыдливо потупил взгляд:

– Хотя бы сто рублей! Пойми, незнакомый город!.. Никого не знаю… – заговорил быстрее мужчина.

– Мне жаль, – пробормотал парень очень тихо, залез в карман рукой без перчатки, нащупал две маленькие холодные монеты и, поколебавшись, не стал их доставать.

– У меня нет денег!

– Жаль ему… – тут он громко закашлялся, с удушливым хрипом, жадно хватая воздух.Мужчина нахмурился, голос его стал обидчивым, колючим:

– Нет, извините. Только два рубля…

– Да что мне твои два рубля? – мужчина выпрямился. – Нихрена короче! – сплюнул, резко затопал гулкими шагами к выходу и оставил неприятный шлейф старого прелого пота. Он злобно толкнул скрипучую массивную дверь и скрылся.

Время стало неопределенным. И хотя часы на стене отсчитали ровно две минуты, ощущались они как пять, а может и шесть или десять. Никто не произнес ни слова, никто не вошёл, никто не вышел. И это нервным импульсом дернуло. Парень решительно встал, как бы для разминки, походил, постоял и, в конечном итоге, вышел в город.

Снаружи, где-то слева, он опять услышал приставучий голос этого мужчины:

– У меня диабет, понимаешь? У меня денег нет…

– Конечно, сейчас-сейчас! – ответила ему девушка.

Это была какая-то молодая и симпатичная незнакомка. Она протянула купюру попрошайке, а юноша с презрением отвернулся к памятнику и побрел куда-то вглубь пустынной широкой улицы перпендикулярно вокзалу.

Автобусы с рабочими направляются на завод, школьники лениво пинали ледяные глыбы по тротуарам, и женщины в шубах с сумками и полиэтиленовыми пакетами недовольно спешили в очень ранний час… Так просыпался маленький кусочек провинциального города, но только рядом с вокзалом и рынком. Чуть дальше, во дворах пятиэтажных домов, ничего не происходило, люди спали тяжелым субботним похмельным сном. Изредка из-за угла дома выворачивала машина и, буксуя на неубранной заснеженной дороге, исчезала в глубине улицы. Почему-то юноша направлялся к небольшой старинной церкви. Парень всматривался с надеждой в потухшие, затертые дождями вывески, в немногочисленные нелепые выгоревшие рекламные плакаты. До открытия час, два, три, и все наглухо заперто, без шансов на временный приют. Чтобы немного согреться, он ускорился и проговорил в полголоса:

– Куда я? Куда я иду?!

Церковь оказалась небольшой с потемневшими куполами и вздутой синей краской, из под которой местами пробивалась штукатурка. У входа стоял старик в длинном каракулевом пальто, абсолютно лысый – без шапки.. Он медленно курил, лениво сплевывая на землю, а рядом на поводке топталась и рылась в снегу огромная собака – черный терьер. Как только юноша подошел, собака завыла и стала громко лаять, отчаянно растягивая поводок. Дед отдернул ее и двинул ногой, стараясь не выронить папиросу:

– Тихо, Рая! Я сказал! А ну, тебя как! Опять чудишь?

Собака перестала гавкать, но недовольно поглядывала в сторону незнакомца. Молодой человек осторожно развернулся и пошел обратно к вокзалу, и только отголосками расслышал причитания старика:

– Бабка тебя больше не выгуляет – лежит и не ходит! Как на службу раньше в такую рань бегала, да только пятки сверкали!..

Парнишка вернулся на привокзальную площадь и приметил небольшую мигающую вывеску с торца вокзала – “Кафе”. “Е” периодически совсем пропадало и светилось только три буквы. Он нерешительно дернул ручку. Белая пластиковая дверь, шаркая, задела мокрый картон на полу, который постелили вместо половика, зазвенел колокольчик.

Внутри в воздухе висит слабый запах пережаренного лука, на прилавке, не в обильном ассортименте, разложены рядами маслянистые пирожки, запакованные в полиэтилен – в основном серо-зеленые сосиски в тесте. Над ними возвышается черно-белое меню с актуальной датой, распечатанное на обычном домашнем принтере и заботливо заламинированное в видавшие рассвет капитализма мультифоры. За прилавком никого, но в углу зала стоит тот самый приставучий диабетик и дует на стакан то ли какао, то ли кофе с молоком. Потом он медленно откусывает кусок, кашляет и с чавканьем жует пирожок. Юноша пересчитал пару мятых купюр, вытащил одну и ждал, что кто-то его обслужит. За занавеской что-то пованивало, побрякивало и шкварчало.

– А говорил, денег нет, – замечает диабетик и громко сморкается.

Молодой человек не реагирует на замечание.

– Что молодежь? Без мозгов вы! Совсем…

Выходит продавщица, полная дама в цветной рубашке, белом фартуке и чепчике. Она вытаскивает поднос с салатами, закрытыми полиэтиленом и, не обращая внимание на парня, начинает их выставлять на витрине.

– Здравствуйте! Мне пирожок с яйцом и чай!

– Ага! Щас!

– Мила! – на это имя парень непроизвольно, почти незаметно вздрогнул, – У тебя есть сахар? Это пить невозможно! Какое-то говно, а не кофе!

– Иди нахрен! Сахар ему! Скажи спасибо, что пустила! Говнюк, пасет как от собаки…

– Мила! А? Сахар! – закашлял мужик. Но женщина не отреагировала.

– Доедай и проваливай! Что тебе? – внезапно она переключилась на парня.

– Мне пирожок с яйцом и чай!

– Тридцать пять рублей. Пакетик сам бери, какой хочешь.

Парень положил купюру. На тарелке перед ним были веером разложены чайные пакетики. Тетенька взяла кружку и плеснула из бойлера кипятка, достала пирожок, поставила все на бледно-оранжевый поднос и небрежно кинула пару монет на прилавок так, что одна ускакала вниз.

– Я достану! – пугливо сказал парень, нырнул под прилавок, сковырнул с грязного пола монету, быстро поднялся и схватил поднос. Он отошел к дальнему столику и встал спиной к мужику.

Мужчина залпом допил кофе и вышел вместе с пирожком в руке:

– Мила, пока! Я пошел работать!

Парень остался один, положил пакетик в чашку, засунул, давясь, в рот невкусный сухой пирожок. Пакетик чая просто плавал в прозрачной, чуть теплой воде, и никак не заваривался. Продавщица опять вышла в зал с пультом, включила музыкальный канал на телевизоре, плюхнулась на стул и залипла в экран с пестрыми картинками концертов популярных исполнителей. У молодого человека заболела голова, он поскорее запихнул остатки пирожка в рот, запил водой, которая так и не стала чаем и сказал:

– Вода холодная, кстати…

Женщина не отреагировала на замечание, и он вышел на улицу. Уже начался рассвет, и небо постепенно из фиолетового стало набирать свою серость.

– Слышь парень! – послышалось сзади.

– Дай денег, а? У тебя же есть!

– Нет!

– Козел!

Парень зашагал прямо как можно скорее, чтобы оторваться от приставучего мужика. Улица вела в гору, на ней кто-то из коммунальщиков, шаркая, разгребал лопатами завалы снега. Как только ему захотелось проверить телефон, ноги внезапно поехали вбок по обледенелому тротуару, и он со всей силы грохнулся на бедро. Телефон вылетел в снег. Молодой человек, превозмогая боль, поднялся, отряхнулся, вытер мокрую руку о пальто, достал телефон из снега, торопливо подул на разъемы, пытаясь согнать влагу, вытер экран краем шарфа. На экране все также было отправленное им и непрочитанное кем-то сообщение. Он сунул телефон в карман, размял больную ногу и, хромая, пошел дальше по улице.

Через каких-то два-три квартала там, где снег еще не расчистили, из-за гололеда стало совсем сложно забираться вверх, но, цепляясь за ограду, смог доковылять до вершины. Перед ним возник молчаливый каменный фасад пятиэтажки. В каждой трещине стены, в каждом пятне, в каждом кирпиче был один вопрос к юному герою: "Зачем ты здесь? Чего ты здесь ждёшь?".

Уверенно, а потом с тяжестью и смятеньем, он подошел к домофону и замер. Девять утра на часах! В такую рань все еще спят. Он дернулся, чтобы набрать квартиру на домофоне, но развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно по улице. Резкий колючий ветер подхватил его, подгоняя в спину и поднимая крутящийся снег. Парень увеличил ширину шага, сжимая кулаки, до озноба в ноющем плече. Шел он быстро, подальше от серого дома, подальше от вокзала, как будто подальше от самого себя. Пока не вступил в лужу черного снега, разогретого теплотрассой. Вода тут же просочилась в ботинки, заставив замереть, и это его отрезвило от паники. Он пропустил смешок и громко шмыгнул носом, вытер сопли о перчатку. Вылез из лужи, стряхивая воду с ботинок, постукивая ими по земле, и поковылял в поисках теплого помещения.

На пути оказалась ещё одна церковь. Старинная, как у вокзала, но ещё более ветхая: деревянная сломанная крыша с резными краями, мутные витражные окна, скромное распятие. Он снял шапку и толкнул тяжёлую дверь, её скрип разрезал тишину. Зайдя внутрь, заметил, что все обернулись на него. Взгляды их были чужды и любопытны. Он отступил в тень, стараясь раствориться в полумраке. Воздух казался неподвижным, промозглым. Свет окутывал небольшое пространство, где мерцали редкие свечи, бьющие тусклыми пятнами по иконам, а наверху под куполом едва пробивался серый уличный свет. Шла служба – едва слышное бормотание тянулось где-то у алтаря, глухое, размеренное и неразборчивое. В церкви было всего четверо прихожан: две согбенные старушки в платках, мужчина в рабочей одежде и женщина, понуро облокотившаяся на стену. Иногда их немые презрительные взгляды, проскальзывали по его винтажному чужеродному пальто. Он нашел углубление, встал там и прикоснулся к холодной колонне. С дыханием вырывалось облачко пара, холод пробирался через мокрые ботинки, пронизывая пальцы ног. Внезапно его затрясло – приступ кашля взорвал тишину. Глухой, надрывный эхом, он отразился от стен и заглушил голос священника. Парень зажал рот рукой, но это лишь усугубило спазм, заставив его тело сжаться от боли. Не в силах больше сдерживать кашель, он быстрыми шагами вышел наружу. Как только железная дверь захлопнулась за его спиной, приступ вырвался с новой силой, наполняя грудь жадными вздохами и кряхтением.

В торговом центре неподалеку, который он сам собой нашел, было всего три этажа. Сел на первом на скамейку и уткнулся в телефон. Слабость распространялась по всему телу, сопли уже текли рекой, и под носом покраснела кожа. Он опять проверил: прочитано ли сообщение, и опять безрезультатно. Встал, поехал наверх на фудкорт. Купил чай в ближайшем кафе и сел за стол. Прямо перед ним висели киноплакаты. Отхлебнул очень горячий чай, стало немного лучше. Он пялился на время и на один из плакатов, чувствуя, как внешняя реальность начинает растворяться. Вокруг появились галдящие школьники и стали смеяться, драться у прилавка с попкорном. Он подождал, пока школьники, наконец, убегут, и подошел к кассе. На мгновение его взгляд застыл на зеркале сзади кассирши, и он посмотрел себе прямо в глаза с каким-то укором.

– На ближайший сеанс, пожалуйста.

– А фильм какой? – спросил кассирша, не поднимая глаз.

Он ткнул пальцем на афишу, не задумываясь.

– Фильм? Вот этот, – безразлично пробормотал он.

Кассирша молча подняла взгляд на его палец, что-то нажала на клавиатуре:

– Выбирайте место!

Он застыл, смотря на экран и, как-то на автомате, произнес:

– Седьмое и восьмое, ой! Что это я?! Только седьмое, на заднем ряду!

Кассирша тихо пробежала глазами по экрану и напечатала билет. Перед залом, в холле, он просидел буквально три минуты, и контролер стал пускать внутрь. Зал был небольшой, и, к счастью, без тех крикливых школьников, только какие-то тихие парочки и пара тетенек.

Когда свет погас, началась реклама. Он пытался сосредоточиться, но теплое помещение, свет и приглушенные звуки… Все вокруг растеклось… глаза закрылись. Сон захватил его резко и внезапно.

Его разбудила старушка-уборщица. Он открыл глаза. Белый экран был пуст.

– Молодой человек! Кино закончилось!

– Я что, заснул? – он спросил, пытаясь выровнять взгляд.

– Что же вы так-то? По ночам небось гуляете? – старушка наклонилась к нему, чтобы убрать фантик. – А вот мусорить не обязательно!

– Да нет, поезд просто был ночной, – он пытался вспомнить, где оставил себя, но не мог. – А что за фильм был?

– Да про любовь!

Он встал с кресла, размял немного плечи и заметил, что шарф исчез. Он осмотрел вокруг, но его нигде не было. Заглянул под кресла.

– Вот черт, шарф потерял! Этого мне не хватало, – приступ головной боли и слабости тянул вниз. – Шарф не видели?

Старушка медленно помотала головой, не обращая на него внимания:

– Нет, не видела.

На фудкорте озноб усилился, он купил чай еще раз. Улыбчивый узбек выдал горячий пластиковый стакан. Он сел за стол, открыл пакетик, кинул его, подергал в разные стороны, достал телефон, замер. И вот оно! Сообщение прочитано, но пока без ответа. Он немного даже заулыбался. Потом потрогал горячий лоб, протер глаза, отложил телефон. Стал смотреть на чай. Достал еще раз телефон, стал набирать сообщение, закончил, отправил. Допил чай, поднял воротник и спешно пошел на улицу.

Он уже приходил к этой серой панельке. Пальцы дрожали, он набрал номер квартиры и в динамике домофона раздался резкий треск, затем голос женщины, надтреснутый, истеричный:

– Алло? Кто?!

– Это я, тьфу! Я к Миле!

– К кому?

– К Миле! – голос его стал твёрже.

– Мила, там к тебе, какой-то парень! – Женщина на том конце перекрикивалась с кем-то в квартире.

– Кто это? – голос Милы прозвучал лениво, будто она не сразу узнала своё имя.

– Это Марк.

– Марк?!

– Да-да, я приехал! – он сказал это с какой-то радостью и залился кашлем.

– Марк! Ты что там, совсем?! – её голос дрогнул, наполовину от удивления, наполовину от раздражения.

Раздался щелчок и пиканье, дверь с гулом сквозняка открылась. Он вскочил в подъезд и побежал на третий этаж. В подъезде пахло кошачьей мочой. Свет едва пробивался из грязного окна над лестницей. Марк сбил дыхание, руки тряслись, сильно заколотилось сердце. Дверь квартиры распахнулась прежде, чем он успел постучать. Мила стояла на пороге с выражением раздражённой усталости. На ней была домашняя пижама, а сверху – наспех наброшена куртка.

– Пошли на улицу! – резко бросила она, даже не дав ему времени объясниться. Он только кивнул и последовал за ней вниз по лестнице.

На улице было очень холодно, но Мила, казалось, не замечала этого и не застегивала куртку. Перед ним стояла худощавая девушка с высокомерным и дерзким, почти надменным взглядом. Совсем не стесняясь, она достала розовый вейп, сделала глубокую затяжку, и с выражением чрезмерного, наигранного удовольствия выпустила облако химозного пара рядом с лицом Марка.

– Ну ты, конечно, даешь! Я думала ты меня разыграл… Из столицы приперся. Сюда. – сказала она, поджав губы. Тон был равнодушно-язвительным, словно перед ней стоял не человек, а провинившийся кот.

– Да я так, просто на пару часов! Сейчас уже поезд через час. – Марк сжался под её взглядом. В горле все сдавило в комок, который он никак не мог проглотить.