Опыт

Феликс Миримов

Опыт

Глава 1

Пыль Мечты и Звон Стекла

Советское детство пахло дефицитом. Не острым, кричащим запахом, а приглушенным, как выцветшие стены в подъезде – запахом вечного «нет». Именно этим «нет» повеяло от родителей, когда я, затаив дыхание, показал им вырезанную из «Пионерской правды» картинку. Скейтборд. Не деревянная самоделка на шарикоподшипниках с автобазарчика, а настоящий. Гладкий, изогнутый, с яростными полосками и колесами, которые, казалось, вращались сами по себе, унося доску в иной, стремительный мир. Мир, где нет очередей за колбасой, где асфальт – это не потрескавшаяся плитка двора, а бесконечная трасса свободы.

«Слишком дорого, сынок, – вздохнул отец, не поднимая глаз от газеты. – И где ж его взять-то, этот… скейт? Фантазии.»

Фантазии. Это слово повисло в воздухе тяжелым одеялом. Но оно не погасило мечту – оно заперло ее внутри, сделало навязчивой, как зубная боль. Я засыпал, сжимая воображаемую доску, чувствуя под босыми пятками шершавый наждак доски. Просыпался – и первая мысль: «Скейт». Он мерещился в очертаниях крыш за окном, в гулко катящейся по двору бочке, в самом ритме моего сердца: скейт-скейт-скейт. Он стал моей тайной, моей тихой, непрекращающейся одержимостью. Я ходил в школу, делал уроки, глотал манную кашу – и все это сквозь плотную пленку одной мысли: «Как?»

Безнадежность гноилась где-то под ребрами. Пока однажды, мать не велела принести из сарая закрутки на зиму. Сарай стоял в глубине двора, темный, пропахший сыростью, пылью десятилетий и чем-то кислым. Луч света, пробившийся сквозь пыльное покрытое паутиной окно, выхватил из полумрака знакомое, но никогда не замечаемое зрелище: гору. Не холм, не кучу – именно гору пустых стеклянных бутылок. Они копились там годами, десятилетиями. Бутылки из-под молока, зеленые лимонадные, коричневые пивные. Они валялись беспорядочно, местами поросли паутиной и серой плесенью, покрытые толстым слоем пыли, словно пеплом забвения. Мусор. Никому не нужный хлам.

Я уже повернулся уйти, мысленно возвращаясь к своему безнадежному «скейту», как вдруг… Молния. Не в небе – в голове. Яркая, ослепительная, прожигающая пелену отчаяния.

Стеклотара!

Слово само вырвалось наружу, гулко отозвавшись в тишине сарая. Приемный пункт! За бутылки дают деньги! Сердце вдруг заколотилось с такой силой, что перехватило дыхание. Я замер, уставившись на груду стекла. Это была уже не куча хлама. Каждая бутылка, каждая грань, ловящая луч света, внезапно засияла. Зазвенела. Они стали монетами. Кирпичиками моей мечты.

С этого мгновения одержимость обрела форму. Она перестала быть пассивной тоской. Она стала действием. Я забыл про закрутки. С азартом кладоискателя я кинулся разгребать пыльные завалы. Бутылки звенели, бились, пыль щипала глаза и забивалась в нос. Я не чувствовал ни тяжести грязных сеток, которые нашел тут же, ни брезгливости от скользкого налета на некоторых бутылках. Мои руки работали сами – ловили, ставили в ряд, укладывали. Каждая звенящая «фантика», каждая тяжелая молочная бутылка приближала меня к доске. Я видел ее.

Но эйфорию открытия быстро сменила суровая реальность. Стеклотару нужно было сдавать чистой. А мои сокровища… Они были не просто пыльными. Десятилетия во влажной темноте сарая сделали свое дело. Внутри некоторых зеленых и коричневых бутылок царила своя, жутковатая жизнь: паутинные гнезда, плесень, похожая на черный мох, а в паре экземпляров даже засохшие останки мышей. От них несло сыростью и тлением.

"Домой – ни ногой!" – мамино вето прозвучало железно, едва я попытался пронести первую партию «добычи» в тепло. Ее взгляд, полный ужаса при виде этого биоразнообразия в стекле, был красноречивее любых слов. Моя фабрика по производству мечты переместилась под открытое небо, к уличной колонке.

Ноябрь, воздух уже кусал щеки, а земля по утрам подергивалась хрустящим инеем. Колонка – единственный источник воды во всем нашем дворе – стояла, как ледяной монумент. Знаменитый рычаг, который нужно было не просто нажать, а удерживать изо всех сил, чтобы потекла тонкая, ледяная струйка. Стоило ослабить хватку – и вода замолкала, будто насмехаясь.

Так начался второй этап моего квеста. Война с грязью и холодом.

Сетка на земле, бутылки – в таз под колонку, левой рукой – давишь на рычаг изо всех сил. Металл мгновенно вытягивает тепло из пальцев, правой рукой – скребёшь щеткой по стеклу, пытаясь отодрать вековую грязь и налет. Ледяная вода обжигает кожу, сводит суставы. Пар от дыхания клубится в воздухе. промыть внутри адская задача! Залить воду в узкое горлышко, заткнуть пальцем, трясти, выливать черную жижу… Повторять. Снова и снова. Для бутылок с "жизнью" внутри – отдельные мучения. Палочки, травинки, терпение и снова ледяная вода. Поставить чистую бутылку в другую сетку. Чувствовать, как пальцы теряют чувствительность, краснеют, потом белеют. Рука, держащая рычаг, немеет от напряжения и холода.

Это была медитация одержимости под аккомпанемент звона стекла и ледяного шипения воды. Каждая чистая, сверкающая на осеннем солнце бутылка была маленькой победой. Холод? Он лишь закалял решимость. Грязь? Она смывалась, открывая путь к мечте. Неудобство? Рычаг колонки стал моим тренажером воли: отпустишь – все остановится. Держишь – мечта течет, капля за каплей, превращаясь в реальность.

Мытье растянулось на несколько дней. Я возвращался домой с побелевшими, негнущимися пальцами, с насморком, но с горящими глазами. И с чистыми бутылками в сетке. Мама качала головой, грела мне руки в тазу с теплой водой, бормоча что-то о "поехавшей крыше" и воспалении легких. Но в ее взгляде, сквозь беспокойство, уже читалось невольное уважение. Даже она видела: это не просто каприз. Это была миссия.

И когда, наконец, все сокровища сияли чистотой, аккуратно уложенные в сетки, я знал: главное испытание позади. Дорога в пункт приема с промерзшими руками казалась уже не такой страшной. Я стоял в очереди – терпеливый, сосредоточенный, как взрослый, с гордостью глядя на плоды своих ледяных трудов. Звон чистого стекла звучал особенно сладко…

.И вот они. Деньги. Настоящие. Мои. Не выпрошенные, не подаренные на день рождения. Заработанные пылью сарая, ледяной водой колонки и силой одержимости. Они жгли карман. Скейт был так близок!

Но где его взять? Магазин спорттоваров? Я заглядывал туда еще до истории с бутылками. Полки там блистали почти пустотой, как витрина пропагандистского журнала. Пара мячей-«колобков», скакалки, сетка для бадминтона и воланчик с поникшими перьями… и вездесущий запах резины и тоски. «Скейтборды? Нет в наличии. Не ожидаются». Фраза продавца звучала как приговор. Официальный мир с его дефицитом снова говорил: «Нет».

Но моя одержимость научила меня искать пути там, где другие видят стену. Я знал, куда идти. «Толкучка». Вещевой рынок. Кипящий, вонючий, крикливый эпицентр постсоветского «подпольного» изобилия. Место, где можно было купить все, что душе угодно – от польских джинсов и турецких курток «алладинок» до японских кассетников и… да, скейтбордов. Заплатив за это вдвое, втрое дороже, рискуя нарваться на подделку.

Путь на толкучку был похож на паломничество к храму запретных плодов. Атмосфера обрушилась сразу: Сотни голосов сливались в сплошной, давящий гул: «Купи-продай!», «Штаны турецкие, два размера!», «Адидас! Настоящий!».