Там, где просыпается тьма

Эйрин Блэквуд

Там, где просыпается тьма

Глава 1

Тьма не рождается снаружи. Она дремлет внутри и ждёт, когда что-то позволит ей проснуться

Мужчина медленно направился к двери, бормоча себе под нос что-то про впустую потраченное время и деньги.

Элин не стала его останавливать.

Дверь закрылась с мягким, но каким-то особенно неприятным щелчком, и в кабинете сразу стало тихо.

Несколько секунд она сидела неподвижно, глядя на пустое кресло напротив. Потом устало поднялась, подошла к столу и тяжело опустилась на стул, опершись локтями о край.

Закрыв глаза, Элин прижала пальцы к вискам.

Жалобы, раздражение, одно и то же упрямое желание услышать не правду, а удобный рецепт — всё это ещё гудело в голове, как надоедливый электрический шум.

Через пару секунд она выпрямилась и открыла журнал консультаций.

14:00–16:10. Андреа Морис. Жалоба: жена сама виновата в моей измене, а еще и обижается.

Элин невесело усмехнулась.

Ещё один клиент, пришедший за волшебной таблеткой, которая без малейших усилий с его стороны должна была бы «сделать всё хорошо» в его жизни. Еще и по времени не уложились.

Она захлопнула журнал и откинулась на спинку стула.

В голове была только одна мысль: Как же я устала…

Каждый второй приходил к ней с одним и тем же: я не хочу ничего делать, вы просто сделайте так, чтобы у меня всё стало хорошо.

Она устала снова и снова быть тем человеком, от которого ждали невозможного.

Элин просидела так, пока в дверь не постучали.

Она поднялась, открыла.

На пороге стоял следующий клиент — мужчина лет сорока, безупречно ухоженный и явно очень обеспеченный. Костюм сидел идеально, гладко выбритое лицо было неподвижным, дорогой галстук лежал ровно, осанка была такая, будто его с детства учили занимать пространство так, чтобы никто не смел подойти к нему без веской причины.

— Добрый день, — сказала Элин. — Подождите, пожалуйста, пять минут.

Мужчине это явно не понравилось: он едва заметно раздул ноздри, скривил губы, но всё же кивнул.

Элин вернулась в кабинет, закрыла дверь, подошла к раковине и умыла лицо холодной водой. Потом выпила стакан воды залпом и несколько секунд стояла, опираясь ладонями о край стола.

Она уже чувствовала: этот клиент будет тяжелее предыдущего.

Конец консультации и Элин ощутила, что к усталости прибавилось то чувство, которое в последнее время приходило всё чаще, — раздражение. Острый, сухой жар под кожей, иголки, что разрывают кожу изнутри. Элин слушала его, смотрела на его руки, на идеально выглаженные манжеты, на раздражённый рот — и почти заранее знала, что он скажет.

И не ошиблась.

— Я плачу Вам такие деньги, а Вы не можете решить мою проблему? — мужчина подался вперёд и раздражённо поправил без того идеально сидевший галстук.

Элин несколько секунд молча смотрела на него.

— Я не могу решить проблему за Вас. Я могу лишь помочь Вам найти способ для ее решения.

— Нет, можете! — отрезал он. — Для этого я сюда и пришёл. Я плачу, чтобы вы сказали, как сделать так, чтобы люди вокруг вели себя нормально.

— Люди вокруг — это кто?

Он раздражённо, почти нервно усмехнулся.

— Жена. Сын. Сотрудники. Все. Они как будто специально делают всё назло, не слушают меня.

Я устал объяснять Вам одно и то же.

— Вы хотите, чтобы они изменились?

— А что в этом такого? Это разве не нормально — хотеть элементарного уважения?

— Уважения — нормально, — спокойно сказала Элин. — Контроля — нет.

Он нахмурился.

— Простите?

— Вы сейчас говорите не о близости и не о взаимопонимании и даже не об уважении. Вы говорите о подчинении. О том, чтобы всё было только так, как удобно вам.

Лицо мужчины потемнело.

— По-моему, вы уже начинаете переходить границы.

Элин почувствовала, как в груди поднимается жгучее раздражение — не только к нему, а ко всем таким, как он. К тем, кто приходит не за правдой, а за разрешением мучить других дальше.

— Нет, — сказала она тише. — Это вы их давно перешли.

Он резко выпрямился.

— Что, простите?

И в этот момент она сорвалась, не сумев сдержать раздраженный грудной рык.

— Вы не хотите решать свою проблему, — сказала Элин, уже не скрывая усталости и злости. — Вы хотите, чтобы все вокруг танцевали под вашу дудочку и поклонялись вашему величеству. Себя менять Вы не хотите. Вы хотите, чтобы остальные подстраивались, терпели и молча страдали — лишь бы Вам было удобно!

В кабинете стало тихо.

Мужчина смотрел на неё так, будто не верил, что услышал это.

— Да что вы себе позволяете? — процедил он наконец, поднимаясь. — Это и есть Ваша профессиональная помощь?

Элин ничего не ответила.

Он схватил пиджак со спинки кресла.

— Я напишу жалобу. Сегодня же. И посмотрим, как Вы тогда заговорите.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— Вам самой нужен психолог. У вас явно проблемы в собственной жизни. Вас нельзя подпускать к людям.

Дверь за ним хлопнула так, что на столе дрогнула чашка с давно остывшим кофе.

Элин ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя в пустое кресло напротив.

Потом медленно закрыла глаза и уткнулась лбом в ладони.

Что сейчас со мной было? Я сорвалась на клиента. Я на него напала. Я перешла все границы.

И впервые за долгое время честно призналась себе:

— Я больше так не могу.

Она благодарила Бога за то, что на сегодня это был последний клиент.

Как бы не последний в жизни, — мрачно подумала Элин, вспомнив его слова:

«Я напишу на вас жалобу».

Не прошло и получаса, как дверь её кабинета резко распахнулась.

На пороге стоял Том.

Элин лежала на кушетке, прикрыв глаза предплечьем. Услышав дверь, она сразу поднялась. Вялость ещё не ушла, но теперь к ней добавилась тревога.

— Элин, ты что творишь? — резко бросил он. — Что ты ему наговорила? Он написал жалобу и требует, чтобы тебя выставили из фирмы.

Элин провела ладонью по лицу.

— Я сказала ему правду, — тихо ответила она. — Но да, Том. Я перешла границы.

— Ещё как, судя по жалобе. — Том тяжело выдохнул и посмотрел на неё внимательнее. — Что с тобой происходит?

Элин молчала.

— Я наблюдаю за тобой уже полгода, — продолжил он. — Ты постоянно уставшая. Ходишь сюда так, будто тебя заставляют землю копать голыми руками.

Она хотела что-то сказать, но только опустила взгляд.

— У тебя что-то случилось?

Элин медленно покачала головой.

Том устало выдохнул.

— Тогда соберись. Ты была одним из лучших психологов в нашей фирме. Но сейчас подводишь и себя, и клиентов. Я не могу допустить тебя к работе дальше. Возьми отпуск. Или паузу. И подумай, хочешь ли ты вообще этим заниматься.

Несколько секунд она просто смотрела на него, будто слова не сразу доходили.

— Хорошо, — тихо сказала Элин. — Я подумаю.

Том коротко кивнул и вышел, закрыв за собой дверь без хлопка.

Элин осталась одна.

И только теперь до неё окончательно дошло: она больше не может держать себя в руках. Настолько, что это уже заметно всем вокруг.

Сейчас Элин хотела только одного — закутаться в одеяло и больше никого не видеть и не слышать.

Домой она добралась почти на автомате. Едва сняв обувь, сразу поняла: Стив снова не ночевал дома.

Элин достала телефон: ни звонков, ни сообщений.

— Мда…Как обычно.

Элин дошла до спальни и почти рухнула на кровать.

Пропасть на несколько дней – обычное дело для Стива. Элин почти к этому привыкла. Почти. Потому что она понимала, что это ненормально, но как только она пыталась привести хоть какой-то аргумент – происходило одно: разговор начинался с его поступка, а заканчивается её виной.

Она вспомнила, как Стив в очередной раз исчез на двое суток без предупреждения. Не буквально — где-то отвечал односложно, через много часов, какими-то обрубками фраз: занят, потом поговорим, не начинай. Но для Элин это было даже хуже полного молчания. Такое ощущалось не как расстояние, а как намеренно оставленная щель, в которую она всё равно будет смотреть.

Когда он, наконец, приехал, был почти спокоен. Даже слишком. Снял куртку, поставил телефон на тумбу, поцеловал её в висок так, будто между ними не провисли двое суток тревоги и унижения.

— Нам надо поговорить, — сказала Элин.

Стив вздохнул едва заметно, но уже по этому вздоху она почувствовала, как внутри что-то сжимается.

— О чём именно?

— О том, что ты исчезаешь, а потом ведёшь себя так, будто я должна сделать вид, что ничего не было.

— Я не исчезал.

— Стив.

— Что «Стив»? Я написал, что занят.

— Один раз за весь день. И потом ещё утром. Это не разговор.

Он посмотрел на неё с тем тихим утомлением, которого она боялась больше крика. Крик хотя бы был очевидным. А это выражение делало из неё что-то навязчивое, неуместное, почти смешное.

— Знаешь, что меня убивает? — сказал он. — То, что с тобой никогда нельзя просто быть. Всё сразу превращается в разбор полётов. В претензию. В оценку.

— Я сейчас не оцениваю тебя. Я говорю, что мне было плохо.

— Да нет, Элин. Ты именно оцениваешь. Всё время. Даже когда молчишь, ты смотришь так, будто у тебя внутри уже готово заключение.

Она растерялась.

— Причём здесь это вообще?

— При том, что я приехал к тебе, а не на сеанс. Но рядом с тобой иногда невозможно не чувствовать себя пациентом, который вечно делает что-то не так.

Это было несправедливо, и она знала это. Знала в ту первую секунду, когда слова ещё не успели вонзиться глубже. Но потом, как всегда, началось знакомое смещение.

Может, у неё и правда был слишком жёсткий тон. Может, не надо было начинать с порога. Может, она опять принесла в отношения свои профессиональные привычки — слушать, замечать, фиксировать.

— Я не делаю из тебя пациента, — сказала она уже тише.

— А как это ещё назвать? — Он усмехнулся без радости. — Ты вообще умеешь иногда просто любить человека, а не анализировать, где он недостаточно проработан?

Элин почувствовала, как краснеет от смеси злости и стыда.

Разговор продолжался ещё минут двадцать. Где-то между его спокойными фразами, её сбивчивыми попытками вернуться к исходной теме и этим удушающим ощущением, что она всё время делает что-то «не так», произошло неизбежное.

К концу разговора она уже извинялась.

Сначала за тон. Потом за то, что «навалилась сразу». Потом за то, что, возможно, правда бывает слишком требовательной.

Ночью, лёжа без сна, она пыталась восстановить цепочку и не могла понять, в какой момент разговор о его исчезновении превратился в её признание собственной неправоты.

Это и было самое страшное. Не сами ссоры. А то, как рядом с ним у неё медленно рушилось чувство внутренней опоры. Как всё, что вначале казалось ясным, к концу разговора покрывалось туманом, и она снова выходила виноватой из дверей, в которые вошла раненой.

Она рывком выдернула себя из неприятных воспоминаний.

Внутри всё смешалось — тревога, усталость и глухое ощущение собственного поражения.

Но даже здесь, в тишине собственной квартиры, ей не дали остаться одной.

Соседи напоминали о себе каждый по-своему: где-то на полную громкость включили телевизор, кто-то снова затеял ремонт, а семья сверху в очередной раз начала скандалить.

Из коридора тянуло чужой едой, и только тогда Элин поняла, что с самого утра ничего не ела.

— Спасибо, дорогие соседи, — пробормотала она. — Дали отдохнуть после прекрасного дня.

Она медленно поднялась и поплелась на кухню.

Едва Элин успела доесть, как за дверью послышались тяжёлые шаги и раздражённый мужской голос.

Через секунду в квартиру вошёл Стив.

Элин вышла в коридор. Судя по тому, как он на неё посмотрел, лицо её, как всегда, не успело скрыть ничего.

Но сказать она ничего не успела.

Стив, как и всегда, начал с наезда.

— Да, я был в клубе. Снова. И что? Полночи там проторчал, потом поехал к родителям и уснул. Твоих звонков и сообщений не видел. И вообще — что значит это твоё «снова»? Что за допросы?

Он даже не снял куртку.

— У меня есть своя личная жизнь, Элин. Я не обязан посвящать тебе всё своё время. Вечно ты чем-то недовольна. То я, якобы, на тебя давлю, то редко бываю дома, то долго не отвечаю, то подарки не дарю. Слова тебе не скажи — ты сразу ищешь, в чём меня обвинить. Манипулятор и прочая хрень. Ты меня уже достала своими истериками.

Элин стояла молча, чувствуя, как внутри снова поднимается глухая злость.

Стив шагнул дальше в квартиру и бросил уже холоднее:

— Не нравятся такие отношения — будем жить как соседи. Полки в холодильнике разделим. Продукты и оплату жилья пополам. Пятого числа отдам тебе половину стоимости за аренду квартиры. А если и это не нравится — в выходные соберу вещи и уеду.

Он говорил так, будто это не он в очередной раз исчез, а она нарушила какой-то неписаный порядок, посмев ждать от него простого уважения к себе.

Элин смотрела на него несколько секунд молча.

Потом очень спокойно спросила:

— Ты закончил?

Стив усмехнулся.

— Нет. Но можешь уже начинать плакать.

Элин ничего не ответила.

Только почувствовала, как внутри медленно, почти болезненно, начинает подниматься жар. Не вспышкой — хуже. Медленно. От груди к горлу, к вискам, к пальцам.

Стив посмотрел на неё ещё секунду, будто ждал привычной реакции — слёз, оправданий, крика. Но Элин стояла молча.

И, как всегда, в самые неподходящие моменты, память подбросила не худшее. Не его холодные интонации, не исчезновения, не эти разговоры, после которых она часами не могла понять, где именно снова оказалась виноватой.

Нет. Память вытащила самое первое — то, за что она держалась потом слишком долго. За те ощущения, что она испытала, как только познакомилась со Стивом.

После развода Элин особенно ненавидела зеркала в лифтах.

Они были слишком честными и слишком равнодушными: сероватое лицо, волосы, собранные кое-как, тени под глазами, рот, который даже в покое выглядел напряжённым. На работе она ещё умела держаться — правильная осанка, спокойный голос, аккуратные блузки, нейтральная помада. Но к вечеру всё это начинало осыпаться с неё, как штукатурка со старой стены.

В тот день она задержалась в центре почти до девяти. Последняя клиентка сорок минут плакала о том, что муж ушёл к женщине моложе, а потом, всхлипывая, сказала:

— Наверное, это потому, что я стала неинтересной.

Элин тогда едва не рассмеялась от горечи. Люди приходили к ней и почти слово в слово приносили то, что она уже несколько месяцев повторяла себе по ночам.

Внизу, в маленьком кафе рядом с парковкой, было почти пусто. Бариста уже мыл стойку, музыка играла слишком тихо, чтобы её можно было узнать. Элин взяла кофе навынос, только чтобы не ехать домой сразу, и села за крайний столик у окна.

Она не сразу заметила мужчину за соседним столом.

Он поднял глаза от книги, когда она уронила крышку от стакана. Просто поднял — и ничего не произошло. Никакого привычного быстрого мужского взгляда сверху вниз. Никакой вежливой пустоты. Он просто посмотрел на неё так, будто она появилась в комнате не как фон, а как событие.

— У вас сейчас был очень тяжёлый день, — сказал он.

Элин невольно усмехнулась.

— Это так заметно?

— Только если смотреть.

Он сказал это без флирта, без наглости, без той дешёвой самоуверенности, которая у красивых мужчин часто выглядит как заранее выученный жест. Именно это и было опасно.

— А Вы, значит, умеете смотреть? — спросила она.

— На Вас — да.

И снова это прозвучало не как заигрывание. Скорее как признание факта, от которого у неё почему-то перехватило дыхание.

Потом они говорили о чём-то простом — о кофе, о дожде, о книге у него в руках, которую он, как выяснилось, не дочитал. Он слушал внимательно, не перебивая, и когда она, сама не понимая зачем, обмолвилась, что последний год выдался «слегка хаотичным», не полез ни с сочувствием, ни с советами.

Только сказал тихо:

— Вы держитесь так, будто уже всё пережили. Но выглядите как человек, которому давно не давали выдохнуть.

Тогда ей стало страшно. Не из-за него. Из-за того, как сильно ей захотелось, чтобы он был прав.

Теперь он стоял перед ней в их прихожей и ждал, когда она, как обычно, сломается первой.

— Вот только не надо опять делать это лицо, — бросил он. — Будто я тебя тут убиваю.

Он стянул с себя куртку, небрежно швырнул её на тумбу и пошёл в сторону ванной, как будто всё уже решил за них обоих.

— Я в душ, — бросил он через плечо. — А ты пока успокойся и подумай, как перестать устраивать цирк на ровном месте.

Дверь ванной захлопнулась. Через несколько секунд зашумела вода.

Стив был хорош собой, слишком. Из тех мужчин, которые любят собственное отражение почти так же сильно, как хотят, чтобы их любили другие. Он следил за телом, одеждой, жестами, речью — и приходил в ярость всякий раз, когда что-то шло не по его сценарию. Среди его друзей оставались только те, кто был ему выгоден.

Элин давно понимала, что с ним что-то глубоко не так. Но это знание её не спасало. Потому что когда-то ей казалось: если понять, откуда в человеке столько боли, можно не только вынести её — можно её исцелить.

В тот вечер они сидели у нее дома на полу, потому что диван всё ещё был завален неразобранными сумками после переезда. На подоконнике догорала свеча, за стеклом стучал мелкий дождь. Стив держал бокал за ножку, но почти не пил. Элин уже успела заметить, что в спокойные вечера он становится мягче. Почти тише самого себя. Исчезает эта внутренняя настороженность, из-за которой у него даже плечи обычно выглядят чуть поднятыми, будто он всё время ждёт удара.

— У тебя бывает лицо человека, который сейчас либо уйдёт, либо начнёт швырять стулья, — сказала она, улыбнувшись. Он тоже усмехнулся, но как-то криво.

— Швырять стулья — это не моё. Это больше по части моего отчима. Она посмотрела на него внимательнее. Обычно мужчины говорили о детстве двумя способами: либо нарочито небрежно, либо с желанием вызвать жалость. У Стива не было ни того, ни другого. Именно это и обезоруживало.

— Он пил? — спросила Элин.

— Нет. Был бы пьянью — было бы даже проще. Можно было бы всё списать на бутылку. А так он был совершенно трезвый. Просто считал, что, если мальчика не ломать вовремя, из него вырастет ничтожество. Он сказал это почти спокойно, глядя в бокал.

— И мать ничего не делала?

— Мать всегда хотела тишины. — Стив пожал плечами. — Есть люди, для которых главное, чтобы не стало ещё хуже. Они будут смотреть, как тебя медленно стирают в порошок, и убеждать себя, что это всё ещё лучше, чем скандал.

На мгновение его лицо стало совсем мальчишеским. Не юным — именно мальчишеским, с той беззащитной жёсткостью, которая бывает у детей, давно решивших, что просить помощи бессмысленно. Элин почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Внезапно многое в нём обрело смысл: резкость, вспышки раздражения, его почти болезненное желание не выглядеть слабым, манера отдёргивать руку, если прикосновение заставало врасплох. Она протянула ладонь и осторожно коснулась его запястья.

— Тебе не нужно всё время быть настороже рядом со мной, — сказала она. Стив посмотрел на неё так, будто не ожидал ни этих слов, ни того, что сам позволил довести разговор до них.

— Ты правда не боишься того, какой я? Вопрос прозвучал тихо. Почти по-детски. И именно в эту секунду Элин почувствовала то опасное, тёплое, сладкое движение души, которое позже будет вспоминать со стыдом: не просто нежность, не просто влечение — желание стать для него местом, где он наконец не будет ранен.

— Нет, — ответила она.

— Мне кажется, я понимаю, почему ты такой. Уже потом она поймёт, что этой фразой открыла дверь, которую не сумела потом закрыть.

Понять его оказалось недостаточно. Зато этого хватило, чтобы он понял, как добираться до неё самой и точнее бить в самое больное.

Он умел доводить её с пугающей точностью: словом, взглядом, интонацией, молчанием. Бил туда, где уже болело, а потом вставал на колени, просил прощения и клялся, что всё понял.

И она прощала. Всегда.

Она давно знала его цикл: сначала довести, потом унизить, потом вымаливать прощение. И каждый раз ей казалось, что это был последний. Но не сегодня.