Пышная и Влюблённая: История Одной Победы над Собой

Eyforis Lurt

Пышная и Влюблённая: История Одной Победы над Собой

Глава 1. Как

всё начиналось, или Трагедия в трёх лифтах

Всё началось с того, что Марина застряла в лифте. И нет, речь сейчас не о том досадном случае в понедельник, когда она возвращалась из «Пятёрочки» с полной сумкой продуктов и застряла между третьим и четвёртым этажами, и пока ждала спасателей, от нервов съела половину батона докторской колбасы, а потом ещё долго объясняла мастеру из ЖЭКа, почему у лифта запах бутербродов. Нет, тот лифт был так, мелкая бытовая неурядица. Сейчас речь о лифте метафорическом. О том самом, в котором Марина застряла давно, основательно и, казалось, навсегда — между этажом «хочу быть стройной и любимой» и этажом «ещё один пирожок, и начну с понедельника». Кнопка вызова диспетчера в этом лифте давно сломалась, а табличка «Не курить» была перечёркнута чьей-то заботливой рукой и подписана: «Не худеть». Марина эту табличку ненавидела. И одновременно чувствовала, что она-то и есть самый честный документ во всём бизнес-центре.

Марина весила сто два килограмма. И это было не просто число в медицинской карте, не строчка в приложении для подсчёта калорий, не абстрактная цифра, которую можно округлить до ста или, если очень хочется, до девяноста девяти. Нет. Сто два — это был её персональный враг. Личный, заклятый, с которым она вела войну всю сознательную жизнь. Хотя, если быть до конца честной, война эта была странная. Скорее, холодная. Даже не холодная — вялотекущая, как хронический насморк. В ней побеждал то один, то другой, а чаще всего — колбаса. Колбаса была этаким нейтральным государством, которое умудрялось выигрывать от любой эскалации конфликта. Марина садилась на диету — колбаса предлагала компромисс. Марина срывалась — колбаса торжествовала. Марина клялась, что всё, с завтрашнего дня только кефир — колбаса загадочно улыбалась и говорила: «Ну, с завтрашнего же, а сегодня ещё можно». И сегодня длилось уже лет пятнадцать.

Работала Марина в крупной компании с красивым названием, где занимала должность «специалист по оптимизации процессов». Звучало солидно. Даже как-то по-взрослому. В резюме это выглядело так, будто она умеет управлять хаосом, дирижировать корпоративными стихиями и превращать беспорядок в отлаженный механизм. На деле же она оптимизировала процессы следующим образом: находила, кто что накосячил, аккуратно, но твёрдо фиксировала это в отчёте, а потом перекладывала ответственность на того, кто ещё не успел убежать. Убегать в компании умели все, но Марина знала все тропинки. Платили нормально — на колбасу, на пирожки и даже на те самые джинсы, которые она покупала в надежде, что когда-нибудь они застегнутся. Коллектив был дружный — то есть все друг друга искренне любили в пределах рабочего дня и искренне ненавидели в пределах отчётного периода. А вот с личной жизнью — беда. Не то чтобы совсем пусто. Просто как-то всё мимо. Как автобус, который уходит прямо перед носом, хотя ты стояла на остановке двадцать минут и даже пришла заранее.

— Марин, ну ты чего? — говорила её подруга Светка, тонкая, как спагетти, и такая же прямолинейная. Светка была из тех людей, которые говорят то, что думают, и не понимают, почему остальные обижаются. Она могла подойти к человеку с явным лишним весом и сказать: «Слушай, а тебе не тяжело?» — искренне, с заботой. — Вон, в спортзал сходи. Там такие мужчины! Которые не просто мужчины, а мужчины с абонементом и без вредных привычек.

— Ага, — мрачно отвечала Марина, глядя в тарелку с оливье, которая почему-то всегда оказывалась ближе всех остальных блюд. — И все они смотрят на таких, как ты. А я для них — мебель. Причём не из «Икеи», а из той, что бабушка на помойку выбросила. Такая, знаешь, стенка с антресолями, которую никто не хочет нести на пятый этаж.

— Ну не мебель. Ты скорее... диван.

— Спасибо, Света. Очень поддержала.

— Диван — это же хорошо! На диване можно лежать, отдыхать, смотреть сериалы. Диваны любят.

— Света, ты сейчас описала мою жизнь.

Светка вздохнула и отложила вилку. У неё была привычка: когда она собиралась сказать что-то важное, она откладывала столовые приборы, как будто готовилась к хирургической операции. — Марин, ну ты же сама себя загнала. Вот ты вчера что ела?

— Ну... — Марина задумалась, пытаясь вспомнить, но память услужливо подсовывала только приятное. — Утром — сырники. В обед — суп. Ну и хлеб. Немного.

— Сырники — это творог, мука, сахар и масло. Суп — это картошка, макароны и хлеб. Хлеб — это хлеб. Итого — углеводы с углеводами.

— Ты сейчас как тот врач, который говорит «вам надо меньше есть». Очень помогающе.

— А может, тебе просто нужен другой подход? Не диета, а... ну, движение. Радость. Хобби.

— Моё хобби — это поиск новых вкусов чипсов. Я в этом деле эксперт.

И вот в один прекрасный понедельник, когда Марина шла на работу, наевшись пирожков с капустой (для настроения — а настроение по понедельникам без пирожков вообще не гарантировалось), она увидела ЕГО. Не «его» в смысле какого-нибудь абстрактного «своего человека», а ЕГО. С большой буквы. Так, как в книгах пишут, а потом ещё добавляют «и она поняла, что это судьба». Она не поняла. Она просто встала. Прямо посреди тротуара. И встала так, что сзади кто-то на неё налетел, сказал «ну куда прёшь», обошёл и пошёл дальше. А Марина стояла и смотрела.

Он стоял у входа в бизнес-центр. Высокий — наверное, метр девяносто, не меньше. Широкоплечий — так, что дверь бизнес-центра казалась для него узковатой. С руками, которыми можно было не только гвозди забивать, но и поднимать мебель на пятый этаж без лифта, а потом ещё шутить, что «легкотня». Футболка обтягивала его так, что становилось понятно без слов: этот парень знает, что такое протеин, и, судя по всему, они с ним лучшие друзья. Не просто знакомые. Друзья, которые вместе ходят в зал, вместе едят куриную грудку и вместе обсуждают, сколько раз они сегодня подтянулись. Волосы — тёмные, короткие, аккуратно подстриженные. Улыбка — белозубая, широкая, такая, что у Марины подкосились ноги. Ну, точнее, одна нога. Вторая осталась на месте, но всё равно было неприятно. Она даже не заметила, как вцепилась в сумку с такой силой, что пирожок внутри превратился в лепёшку.

Рядом с ним крутилась девушка. Тонкая — как спичка. В спортивном топе — открывающем живот, на котором был пресс. Не просто пресс, а пресс с кубиками, которые, казалось, могли перерезать стекло. Она смеялась — звонко, легко, — и касалась его плеча. Того самого плеча. Своей рукой. Своими тонкими пальцами. И это касание было таким естественным, таким привычным, что Марине захотелось немедленно зайти в ближайший магазин и купить там что-нибудь. Что-нибудь большое. Что-нибудь с калориями.

«Ну конечно, — подумала Марина, — кто бы сомневался». Она прошла мимо, стараясь не смотреть. Стараясь идти так, будто она вообще не заметила эту парочку. Будто она просто шла по своим делам, смотрела в телефон, думала о работе. Будто её сердце не сделало сальто-мортале где-то в районе горла. Но краем глаза она всё-таки заметила: он посмотрел. Не на неё — на часы. Но всё равно. Взгляд был. Направление было. Она потом полдня убеждала себя, что это что-то значит. И полвечера — что не значит ничего.

В офисе Марина узнала, что это новый сотрудник — Антон. Из отдела продаж. Качок, спортсмен, душа компании. И, разумеется, он уже был замечен всеми женщинами офиса — от двадцатилетней стажёрки, которая краснела при одном упоминании его имени, до пятидесятилетней бухгалтерши, которая, увидев его, впервые за десять лет забыла, где лежат отчёты. А когда она всё-таки их нашла, они оказались не в той папке, и бухгалтерша ещё долго бормотала что-то про «эти новые стандарты». Все знали, что дело не в стандартах. Дело в Антоне.

— Видела? — прошептала Светка, прибежав в обед. Она влетела в кабинет так, будто за ней гнались. — Это же мечта! Я про него в курилке слышала. Он из Питера, переехал. Холост. И, говорят, не просто холост — а «после тяжёлых отношений». Это значит, что он, может быть, и не против новых.

— Видела, — буркнула Марина, жуя сэндвич, который она купила внизу в кофейне, потому что с собой было, но с собой было мало. — Мечта. Для тех, у кого размер S.

— Ну не начинай. Может, он не такой. Может, он смотрит на душу.

— Ага. И Санта-Клаус существует. И колбаса полезна для фигуры. И мой диван — это не признак того, что я сдалась, а дизайнерское решение.

— Ты знаешь, что он сегодня сказал? — Светка понизила голос до шёпота, будто разглашала государственную тайну. — Он сказал, что любит людей, которые не боятся быть собой. Представляешь? Может, это про тебя.

— Это про тех, у кого нет проблем с собой. А у меня с собой проблемы. У меня с собой целая война. И я в ней, мягко говоря, не побеждаю.

Марина решила действовать. Нет, не так. Марина решила ПОДУМАТЬ о том, чтобы когда-нибудь начать действовать. Это важное различие. Потому что между «решить» и «сделать» у неё обычно пролегала пропасть, заполненная печеньем. Иногда — вафлями. В особенно ответственные моменты — тортиком «Прага», который она покупала в кулинарии на углу и ела так, будто это была не измена себе, а просто маленькая слабость. «Ну, это же для настроения», — говорила она себе. И настроение действительно улучшалось. На минут пятнадцать. А потом приходило осознание. И тогда было нужно ещё что-нибудь. Что-нибудь с шоколадом.

Но Антон... Антон был везде. В лифте — она специально ждала следующий, чтобы не стоять рядом. Стояла и делала вид, что ей нужно на другой этаж. Хотя ей было на тот же. Она даже кнопку нажимала неправильно, а потом выходила и шла пешком, чтобы не встречаться с ним взглядом. В столовой — она перестала туда ходить, чтобы не краснеть. Она носила с собой контейнеры с едой, которую готовила сама, но это не помогало, потому что она всё равно чувствовала себя неловко, когда его видели, как он ест свой куриный рис с брокколи и выглядит при этом так, будто это самое вкусное блюдо на свете. В коридоре — она делала вид, что увлечена телефоном, хотя на экране была открыта галерея с котами. Она даже не листала их. Просто смотрела на одного и того же кота, пока Антон не проходил мимо. И только потом вспоминала, что у неё в руках телефон и надо бы сделать вид, что она что-то читает. Она открывала рабочую почту. Смотрела на письма. Не читала. Закрывала. Открывала снова.

И вот однажды судьба свела их лицом к лицу. Буквально. Марина несла стопку документов — это были отчёты, которые она «оптимизировала» утром, и теперь несла их начальнику, который, как всегда, забыл, куда их дел. Она несла их так, как носят что-то хрупкое — прижимая к груди, стараясь не уронить. Антон шёл навстречу. Он был в рубашке с закатанными рукавами, и Марина заметила, как на его предплечье ходит мышца, когда он открывает дверь. Она отвела взгляд. Поздно. Они столкнулись. Документы разлетелись — как в кино, только без замедленной съёмки. Марина упала. Ну, не упала — приземлилась. Мягко. С достоинством. Так, будто она просто решила передохнуть в этом месте. Будто это было частью какого-то плана. Плана, которого у неё не было.

— Ой, простите! — Антон бросился помогать. Поднял бумаги — быстро, ловко, как будто собирал мячи на тренировке. Подал руку. Большую. Тёплую. С мозолями. Марина взяла. Рука была тёплая. И сильная. И она поняла, что не может встать. Не потому что тяжело — хотя, может, и потому что тяжело, — а потому что ноги отказали. От страха. От близости. От того, что он смотрит на неё сверху вниз, а она сидит на полу, как мешок с картошкой, который кто-то забыл убрать из коридора.

— Вы в порядке? — спросил он, улыбаясь.

— Да, — пискнула Марина. Голос у неё вдруг стал тонким и чужим. — Я... это... новое упражнение. На растяжку. Для мышц... поясницы.

Антон засмеялся. Искренне. Не издевательски. Так, как смеются люди, которые не знают, что такое неловкость. — Ну, тогда удачи. Я Антон.

— Марина.

Он кивнул и ушёл. Просто ушёл. Взял свои документы, которые тоже рассыпались, хотя Марина их не заметила, и ушёл. А Марина осталась сидеть на полу, чувствуя себя одновременно счастливой и убитой. Счастливой — потому что он с ней поздоровался. Убитой — потому что она сидела на полу. Он подал руку. Он спросил, как её зовут. Он назвал своё имя. Это уже что-то. Это уже прогресс. Она повторила это про себя три раза, пока вставала. Потом ещё три раза, пока шла к своему кабинету. Потом ещё три раза, пока садилась на стул и смотрела в монитор, на котором не было открыто ни одного окна. Просто рабочий стол. С обоями в виде гор. И она смотрела на эти горы, как будто там был ответ.

Вечером она позвонила Светке. — Всё. Я решила. Я худею.

— Ты каждый понедельник решаешь. И каждый вторник забываешь.

— Нет, в этот раз серьёзно. Я записываюсь в спортзал.

— В тот, где он ходит?

— Нет. В другой. Чтобы не позориться.

Светка помолчала. Марина слышала, как она дышит в трубку — ровно, спокойно, как человек, который знает, что сказать, но не хочет говорить слишком быстро. — А знаешь, это уже не просто «похудею». Ты боишься. А страх — это двигатель прогресса.

— Или тормоз.

— Смотря как нажать.

Марина положила трубку и посмотрела на себя в тёмное окно. За окном горели огни соседних домов. В отражении была она — уставшая, с растрёпанными волосами, с сэндвичем в руке, который она даже не помнила, как взяла. И где-то там, в этом отражении, была ещё одна Марина — та, которая весила сто два килограмма и умела с этим жить. Та, которая смеялась над своими шутками, даже когда никто не смеялся. Та, которая могла съесть половину батона колбасы от нервов и потом рассказывать об этом как о забавном случае. Она была не так уж плоха. Но она была не та, которую хотелось показывать Антону. И вот это было самое неприятное. Потому что чтобы показать другую Марину, нужно было что-то сделать. А делать — это было страшно. Страшнее, чем сидеть в застрявшем лифте. Потому что там, в лифте, ты просто ждёшь, пока тебя спасут. А здесь — спасать себя нужно было самой. И никто не нажимал кнопку вызова диспетчера.

На следующий день Марина пришла на работу на пятнадцать минут раньше. Она специально вышла из дома в такую рань, чтобы не встретить Антона у входа. Она не хотела снова стоять и смотреть. Она не хотела снова чувствовать, как подкашиваются ноги. Она хотела пройти мимо, как человек, у которого всё под контролем. Как человек, который знает, куда идёт. Она даже надела новую блузку — тёмно-синюю, которая, по её мнению, стройнила. Она купила её три месяца назад и ни разу не надевала, потому что ждала «подходящего случая». Случай не наступал. И вот она надела. Просто так. Для себя. Ну, и для него тоже. Но в основном для себя. Она сказала себе, что для себя.

В лифте она нажала кнопку своего этажа и закрыла глаза. Лифт поехал. И на втором этаже двери открылись. И вошёл Антон. С ним был ещё кто-то из отдела маркетинга, но Марина его не запомнила. Она запомнила только Антона. Он стоял рядом. Не близко, но и не далеко. Достаточно близко, чтобы она почувствовала запах его одеколона — что-то свежее, с ноткой цитруса. Она сделала вид, что смотрит в телефон. На экране был кот. Она смотрела на кота. Кот смотрел на неё. Кот был единственным, кто не задавал вопросов.

— Доброе утро, — сказал Антон.

Марина подняла голову. Он смотрел на неё. Прямо на неё. Не на часы. Не на дверь. Не на кнопки. На неё.

— Доброе, — сказала она. И голос не сорвался. Это была маленькая победа. Маленькая, но победа.

— Марина, да? — он улыбнулся. — Из оптимизации?

— Ага.

— А я Антон. Из продаж.

— Я помню.

Он кивнул. И тут лифт остановился. Двери открылись. Маркетолог вышел. Антон не вышел. Марина не вышла. Двери закрылись. И они поехали дальше — вдвоём. В замкнутом пространстве. С тишиной, которая была не неловкой, а какой-то другой. Как будто они оба знали, что что-то происходит. И не знали, что с этим делать.

— У вас тут хороший лифт, — сказал Антон. — Не застревает.

— Это пока.

Он засмеялся. Снова. И Марина почувствовала, что краснеет. Краснеет так, как не краснела со школы. Она уставилась в телефон. Кот уже не помогал. Кот был просто котом.

Двери открылись на её этаже. Она вышла. Он остался. Она шла по коридору и чувствовала, как он смотрит ей в спину. Или ей казалось. Или ей хотелось, чтобы казалось. Она не обернулась. Она шла вперёд. И улыбалась. И на работе в этот день она была подозрительно продуктивной. Начальник даже спросил, не случилось ли чего. Она сказала, что просто выспалась. Впервые за долгое время она не соврала. Хотя, может, и соврала. Она не спала. Она думала. О лифте. О том, как он сказал «доброе утро». О том, что он помнил её имя.

А вечером она пошла в спортзал. Тот самый, другой. Где его не было. Где были только гантели, беговые дорожки и инструктор по имени Кирилл, который посмотрел на неё с таким видом, будто она пришла сдавать экзамен по физике, а он — преподаватель, который знает, что она не готовилась. — Здравствуйте, — сказала Марина. — Я худею.

— Все худеют, — ответил Кирилл. — Вы первый день?

— Первый. Но я решительно настроена.

— Это хорошо. Настроение — половина успеха. Другая половина — это не есть пирожки после тренировки.

Марина посмотрела на него с уважением. Он знал. Он всё знал. Может, он был экстрасенсом. Может, он просто видел таких, как она, каждый день. Но он говорил то, что нужно было слышать. И она подумала, что, возможно, Светка была права. Страх — это двигатель прогресса. Если правильно нажать. Если нажать изо всех сил. Если не отпускать. Если не сворачивать на полпути к пирожкам. Она ещё не знала, хватит ли у неё сил. Она не знала, что будет завтра. Она знала только, что впервые за долгое время она не застряла в лифте. Она нажимала кнопки. И лифт ехал. Медленно. Со скрипом. Но ехал. И это было уже что-то. Это было уже начало.