Изгой

Джеймс Холлоуэй

Изгой

Глава 1

Вода под килем «Маленького Джона» имела цвет старой ртути — мутно-серая, с маслянистыми прожилками, которые расползались за кормой и тонули в белесой кильватерной пене.

Октябрьский Атлантик дышал тяжело, как больной в лихорадке: длинные пологие валы поднимали судно на свою горбатую спину, держали несколько ударов сердца, а затем с равнодушной жестокостью опускали вниз, в ложбину, где воздух казался плотнее и пах железом.

Горизонт распух от туч — не чёрных, а каких-то свинцово-зелёных, будто небо выварили в медном котле, — и этот цвет давил на сетчатку, обещая к ночи свежий норд-ост.

«Маленький Джон» был старым корсаром, перекованным в торгового носильщика, но военная хватка ещё жила в его обводах. Три мачты — фок, грот и бизань — уходили в небо под острым углом, словно пальцы костлявой руки, вцепившейся в облака.

Такелаж висел сложной паутиной: ванты, бакштаги, фордуны пересекались в сотне узлов, и каждый из них при качке издавал свой голос — протяжный скрип, похожий на стон, или короткий металлический лязг, когда мокрая смолёная пенька тёрлась о чугунные юферсы.

Паруса были убраны до марселей — на такой волне ставить полное вооружение значило рисковать мачтами, — и сейчас над палубой нависали лишь тугие серые свёртки, перетянутые шкотовыми узлами. Рангоут поскрипывал, как кости древнего кита.

Палуба, сбитая из дуба и тика, блестела от соли и влаги. Каждый паз между досками был законопачен паклей и залит варом, но вода всё равно просачивалась снизу, из трюма, где плескался балластный груз — чугунные чушки, уложенные поверх реек.

Запах здесь стоял особый, невытравимый: смесь смолы, старого дёгтя, прокисшего сухаря и человеческого пота, пропитавшего дерево за двадцать лет службы. Матросы называли его «корабельным духом» — и уверяли, что он въедается в лёгкие настолько, что сухопутный воздух потом кажется пресным и ненастоящим.

Джон Уорд стоял на баке, у бушприта, и наблюдал за работой юнг.

Ему было тридцать четыре, но лицо, обветренное до состояния выделанной кожи, выглядело на все пятьдесят: глубокие морщины расходились от глаз веером, облупленный нос лоснился, а на правой скуле белел старый шрам от испанской сабли — память о бойне у Санта-Круза.

Одет он был в просторную холщовую рубаху, пропитанную рыбьим жиром для защиты от влаги, и кожаные штаны, которые на коленях вытерлись до белизны. За поясом торчал нож — не парадный, с рубленым лезвием, которым можно и канат перерезать, и апельсин очистить. Волосы, когда-то русые, выцвели до соломенного цвета и были стянуты в короткий хвост, выглядывавший из-под драного шерстяного колпака.

— Эй, ты, сопля! — крикнул он юнге по имени Уильямс, который возился с кормовым шкотом. — Я тебе сказал — накинь на кнехт восьмёркой, а не простым шлагом! Развяжется при рывке — и прощай, грот-марсель. Ты что, хочешь, чтобы нас отнесло к чёртовой матери на Гвинейское побережье?

— Н-но мистер Уорд, я старался… — мальчишка лет пятнадцати, с прыщавым лицом и вечно испуганными глазами, дрожал от холода и страха.

— Старался? — Джон спустился по трапу, ступая босыми ногами по мокрым доскам (башмаки он снимал в штормовую погоду — лучше чувствовать палубу). — Дьявол старается, когда грешников на сковородку кладёт. А ты должен делать, а не стараться. Сделай заново.

Он не повышал голоса — в нём вообще не было той буйной офицерской горячности, которой славились многие лейтенанты. Джон говорил с глухой, тягучей насмешкой, от которой матросы чувствовали себя не столько провинившимися, сколько глупыми. И это было хуже окрика.

Мальчишка перевязал шкот, путаясь в мокрых концах. Джон молча наблюдал, потом кивнул — едва заметно, как кивают трюмные крысы, когда чуют сыр. На большее он не был способен.

Восемь склянок уже отзвонили — это означало вторую половину утра. На камбузе, который располагался в носовой части под полуютом, уже шипело что-то в медном котле. Кок, одноглазый ирландец по кличке Кремний (за твёрдость характера), выволок на палубу бочонок с солониной и принялся нарезать её крюком — тонкие ломти, которые матросы тут же нахлобучивали на сухари.

Завтрак на «Маленьком Джоне» был ритуалом не менее священным, чем месса: каждый получал свою порцию (две горсти галет, кусок мяса и кружку вонючей воды, подслащённой патокой), и каждый съедал это быстро, прикрывая миску ладонью от брызг. Те, кто стоял на вахте, ели прямо у своих постов, пережёвывая на ходу.

Джон не ел. Он стоял у фальшборта и смотрел в воду, где пробегали тени облаков. Ритм корабля успокаивал его — этот вечный скрип, плеск, свист ветра в снастях. Здесь, в этом мире качки и смолы, не было места для пустых умствований. Была работа, боль, усталость и краткие минуты забытья, когда можно было сесть на койку, набить трубку и смотреть на масляный фитиль лампы, покачивающийся в такт волне.

— Мистер Уорд, — раздался сзади голос боцмана, коренастого уроженца Плимута по фамилии Спрэг. — Капитан зовёт вас в каюту.

— Чего ему?

— Не знаю, сэр. Говорит, важное дело. И велит взять свою подзорную трубу.

Джон хмыкнул. Подзорная труба у него была — медная, с потускневшими линзами, трофей с французского брига. Он не любил, когда капитан Блэквуд вмешивался в его наблюдения. Блэквуд был старым, больным подагрой человеком с бегающими глазками и вечной молитвой на устах. Он каждое утро начинал с чтения псалмов перед собранной командой, и Джон эти минуты всегда проводил в трюме, где якобы проверял балласт. Святоши, как он называл всех религиозных, вызывали в нём смесь презрения и тошноты.