Тьма внутри матрёшки

Евгений Сухарев

Тьма внутри матрёшки

Новелла

Разговаривать с ночью – это будто приносить покаяние безбожнику…

Подсветка телефона с резкостью насквозь пронзила темноту, и врезалась в сетчатки его глаз. Нет ночи, нет утра. На часах ровно четыре. Есть только визгливые отголоски оргий, которые устраивают вьюга, мгла и месяц над дряблыми карнизами.

Каждая минута – как одухотворение новых, проходимых, с самой удивительной и проникновенной машинальностью шагов – за чертой границ рассудочности. Он – идейный беженец из узости сознания. И ни в одной стране, где даже демократия клонится к анархии, нет более живительного воздуха свободы, чем воздух, подгоняющий к мозгу кислород. Он всегда испытывал эти дуновения примерно к упомянутым четырём часам.

Он работал мусорщиком. Он по долгу службы спозаранку шёл на улицу, чтоб граждане сегодня не столкнулись, не дай Бог, с тем, что они щедро нагадили вчера. Уже давно не помнилось, какой десяток лет минул с того момента, когда при первом рейсе ему запоминалась нищавшая дорога от города до свалки. И всё бы ничего – но он возил не мусор.

Он возил никем не убранные трупы. Количество смертей его клиническим усилием покрывалось мраком – тем же самым мраком, в котором эти смерти успели состояться. Потом он возвращался и брал из гаража метлу или лопату – смотря какой сезон – и брался подметать, приветствуя прохожих. С годами всё сильнее казалось, что покойники – просто чрезвычайно ранние прохожие. Если философствовать, то он вполне был прав…

Однажды он наткнулся, делая ремонт, на слишком уж изящную выпуклость в стене. В голову ударило, как водка – роковое понимание. Стремительно сняв пласты, он сел на табуретку, куря, пока вокруг него весь пол не стал усеянным тленом сигарет. Тлен взял его в кольцо. Буквы отразили: стена была стеной, но только сделанной из могильных плит. Дом, конечно, крепость, но сильно обнадёжит крепость, состоящая из дат и эпитафий? Комната шептала – он узнавал своё призвание…

Он стал жить смертями. И не столько ими, как свершившимися фактами. Просто в одиночку избавляя себя и горожан от вездесущей мертвечины, с каждым вывезенным телом, он терял своё одно, какое-либо человеческое чувство. Это как, во время отмирания клеток в голове, верить и надеяться на лучшее. Летальность перестала быть данностью, трагедией, ужасом, статистикой. Можно во плоти завыть ночами привидением – сведущим в страшнейших тайнах «замка» и мучительно не могущим взять и успокоиться… Общество слюнявит мякоть рощенных не ими плодов благополучия. Общество того не заслужило…

Вероятность угодить под подозрение в убийствах из-за чего-то непредвиденного при транспортировке, напрочь отметалась внутренним мотивом – жадным, фанатичным, стремящимся предстать самим объектом преданности – бла́гом населения… Если он решался думать за всех нас, как мы удостоимся думать за него?

Выдержка испытывалась лёгкой тошнотой. Тени навсегда вселялись в коченеющие впадины на лицах. Те черты, что жалобно сжимались, горестно пытаясь закупорить в морщинах, утаить, хоть задержать чуток прижизненного света, вдруг отвердевают – прахом, вещью, маской. Маской, никому не принадлежащей. Тело будет таять, высыхать и незаметно впитывать собой небытие. И всякий раз – глаза, как чёрные икринки, снесённые плывущей во вселенском море рыбой – символом молчания…

Сквозило убеждение – вершитель наших судеб способен воспринять из эстетических деяний, совершаемых человеком, лишь одно – наслаждение внезапной тишиной, которая осталась после многих, и останется от нас.

Замёрзшие пьянчуги; наркоманы в передозе; убитые, зарезанные парой метких втыков в тоскливой подворотне; с жестокостью запинанные по углам двора; скончавшиеся сами; прошедшие навылет очищение свинцом; расчленённые и сложенные в чёрные мешки; жертвы изнасилований; сбитые машинами; бродяги, исчерпавшие своё существование – здравствуй, «клиентура». Хотя, зачем им здравствовать… Белые халаты им больше не помощники: он просто ненавидел морги с их «врачами», не переносил стальные противни, где мёртвые лежат, совсем не будоражась ни за наготу, ни за прохладу, ни за бирку на пальце на ноге. Ушедшим в мир иной не нужно прихорашиваться… Годы среди нас позволили сполна им этим утомиться. Вскрытие и подготовка к погребению – вот, что демонстрирует чувство упоения собственной ещё не разложившейся персоной. Чувство превосходства живых к уже почившим.

Что же тут поделаешь, если в неотступном страхе умереть эмоции, зашкалив, переваливают в радость…

Мороз пахну́л с могильной беспристрастностью. Недостижимо близко блеяли мольбы и покаяния метели. Сцена нашей жизни, наше место пребывания, лишается в отсутствие солнечного света обиходных декораций. Дома́ вдруг превращаются в большие монументы братских усыпальниц. Улицы становятся подобиями кладбищенских аллей, где тени так похожи на складки бесконечных занавешенных зеркал… Вообще, если и есть ад на Земле, который люди сами друг другу создают, то этот ад замешан на обязанности видеть, как кто-то иногда не возвращается…