Шаманка КукуйЧай

Евгений Школдин

Шаманка КукуйЧай

Мой дар – видеть мёртвых во снах – пришёл ко мне не случайно. Он достался по наследству: как печать, как родовая метка. Такие вещи не выбирают. Их либо несут, либо ломаются под тяжестью.

В нашей семье о магии говорили вполголоса. Словно громкое слово могло разбудить то, что давно должно было спать.

Две мои бабушки занимались колдовством. Одна – белым, другая – чёрным. О них знали в округе. К ним приходили, когда медицина разводила руками. Их боялись, но всё равно шли – потому что отчаяние всегда сильнее страха.

Я помню, как в детстве подслушал разговор взрослых. Тогда я впервые понял: в нашей семье не всё «как у людей».

– Не дай бог ему это достанется, – прошептала тётка и торопливо перекрестилась, будто отгоняла невидимую тень.– А кому ещё? – устало ответила мать, не поднимая глаз. – Оно по крови идёт.– Так пусть откажется! Пусть не лезет! – тётка почти зашипела. – Живут же люди… как люди.– Живут, – мать усмехнулась без радости. – А у нас в роду обычной жизни не бывает. Мы как в реке: хочешь не хочешь, а течение несёт.

Я тогда стоял за дверью и дрожал, не понимая до конца, что слышу. Но слова будто прожгли память.

С возрастом я понял главное: за силу платят не только те, кто её носит. Платит весь род.

У нас почти не рождались дети. Словно кто-то перекрыл продолжение – будто на нашей фамилии стояла печать молчания. И только у родной сестры, когда ей было уже далеко за тридцать, родился мальчик. Один ребёнок – как чудо. Как искра в промёрзшей темноте.

Старики у нас говорили не торопясь – как будто каждое слово нужно взвесить, прежде чем выпустить изо рта:

– Род держится на волоске…– Значит, кто-то должен удержать силу.– Иначе она сама возьмёт плату.

Я не хотел быть тем, кто удержит.

Я сопротивлялся. Отталкивал. Отрекался. Повторял себе, будто молитву: «Я не буду. Я не приму. Это не моё».

Но дар не уходит. Он только ждёт.

Иногда во сне ко мне приходят души умерших. Одних я знал при жизни, других никогда не видел. Но всех узнаю одинаково: они приходят не телом – тишиной. Холодом. Тенью, которая ложится на грудь.

И каждый раз сон начинается одинаково – будто кто-то открывает дверь, которую я не запирал.

Первой пришла бабушка.

Она стояла у порога сна, в платке, как при жизни. И только глаза были другими – не человеческими, а глубокими, как тёмная вода в омуте.