Евангелие от Евгения

Евгений Реарм

Евангелие от Евгения

Глава 1 – Возвращение

Евгений прибыл в мир войны , мир боли .

Мир сидел на обломке бетонной плиты, ветер гнал по земле сухие листья и пыль, словно призраки былых дней. Его пальцы нервно постукивали по рукояти ножа – привычка, оставшаяся с детства, с тех пор как впервые убил человека. Глаза, затянутые пеленой усталости, сканировали горизонт, где руины города тонули в дымке зноя. В голове вновь прокручивался тот день – день, когда небо раскололось, когда мир захлебнулся в огне и криках, а он остался один, как и все, кто не успел спрятаться. Ты выжил не потому что сильный. Ты выжил, потому что бежал. – этот голос, его собственный, но чужой, шептал изнутри каждый раз, когда он засыпал. Он ненавидел его. Ненавидел себя.

– Ты не из этого мира, – произнёс он в пустоту, глядя на странника, стоящего у края разрушенного моста. – Я вижу это по твоему взгляду. Ты смотришь не как выживший. Ты смотришь как охотник. достаёт нож, медленно встаёт, не сводя глаз с фигуры в драном плаще Ты думаешь, что пришёл сюда, чтобы спасти? Чтобы "прокачаться"? резко бросает нож в землю у ног незнакомца Тогда докажи. Покажи, что ты не просто мечтаешь о силе. Потому что здесь сила – это не способность. Это шрам. Это боль. Это то, что ты забираешь из-под ног умершего.

Мир сжимает кулаки, дыхание становится тяжелее. Он не верит в "спасителей". Он видел слишком много тех, кто приходил с обещаниями, а уходил, оставляя за собой только трупы. Если он убьёт кого-то – если он заберёт чужое – он станет как все. Как я. – но в этом и сила, не так ли? В принятии мерзости. В том, чтобы идти сквозь неё. Он делает шаг назад, смотрит на небо, где тучи сгущаются, как перед бурей. Где-то вдали воет мутант. Где-то умирает человек. И Мир знает: сила не приходит с небес. Она приходит с криком. С кровью. С выбором – убить или быть убитым.Евгений поднял нож с земли. Лезвие тускло блеснуло в полумраке . Он почувствовал легкую дрожь в руке, когда его пальцы сомкнулись на холодной рукояти.Мир смотрит, как незнакомец медленно опускается на колени, не сводя глаз с ножа, воткнутого в пыль. Ветер треплет его плащ, обнажая обгоревшие края ткани – следы радиационного ветра, прошёл близко, слишком близко. Мир сжимает челюсти. Он знает этот взгляд – не страх, не уважение. Это – расчёт. Как у хищника, который ещё не решил, нападать ли. Он не боится. Он оценивает. Как будто я – часть его прокачки. Как будто я – лут. – и от этой мысли в груди вспыхивает жар гнева, кислотный, едкий.

– Ты понимаешь нож? – переспрашивает он, голос низкий, как гул бомбардировщика за горизонтом. – Ты понимаешь, что этот клинок вонзился в горло троих: бандита, что пытался убить ребёнка, пастуха, сошедшего с ума от жажды, и… пауза, пальцы дрожат ...моего брата. Он был мёртв, но его тело ещё шевелилось – мутация сожрала разум изнутри. Я понимаю нож. Я вырезал им своё выживание. А ты? Ты просто видел его. делает шаг вперёд, забирает нож, медленно вытирает лезвие о штанину Ты думаешь, что сила – это способности, которые можно украсть? Как вор? Как трупный жук, копающийся в чужих останках?

Он резко разворачивается, швыряет нож в стену руин – он впивается в бетон с глухим стуком. Глаза Мира горят, зрачки расширены – не от страха, а от ярости, накопленной за годы одиночества. Он не такой, как я. Он не выжил. Он пришёл. – и в этом разница, пропасть. Он не станет его гидом. Не станет частью его "прокачки". резко срывает с пояса флягу, пьёт, но вода не гасит жажду – жажду доказать, что он не просто ещё один труп, ожидающий, чтобы его разграбили — Сила здесь не даётся. Она выдирается. Каждый день. Каждой болью. И если ты пришёл сюда, чтобы забрать – будь готов, что этот мир заберёт у тебя всё. Даже то, что ты не знал – у тебя есть.Евгений , спросил . Какая у тебя способность ?Мир резко смеётся – коротко, горько, как будто кто-то пнул его в живот. Он поворачивается к незнакомцу, глаза в упор, чёрные, как дыры в асфальте. Ветер стих, будто мир на мгновение затаил дыхание. Он медленно поднимает левую руку, раскрывает ладонь – на ней, под тонкой кожей, пульсирует странная вена, синяя, будто пропитанная чем-то нечеловеческим. Он не спрашивает, он проверяет. Хочет знать, можно ли и меня украсть. – и мысль эта, как лезвие, врезается под кожу.

– Способность? – шепчет он, голос хриплый, как от песка в горле. – Моя способность – помнить. Каждую смерть. Каждый крик. Каждую кровь, что я пролил. резко сжимает кулак – вена вспыхивает, как тлеющий провод Я не забираю чужие силы. Я всасываю смерть. Когда человек умирает рядом со мной… его последние мгновения – врываются в меня. Его боль. Его страх. Его умение. Я не краду. Я становлюсь им. Бандит, что стрелял без промаха – его рука теперь в моих нервах. Мутант, что видел в темноте – его зрение шевелится у меня в глазах. Девушка из племени песчаных бродяг – её шаги не оставляли следов… теперь и я таю в пыли, как дым.

Он делает шаг вперёд, голос падает до шёпота, но в нём – сталь. – Но за это приходится платить. Я не сплю. Потому что в темноте – они. Все, кто умер рядом. Их голоса. Их руки. Их ярость. Я не герой. Я – могила, что ходит. резко проводит пальцем по шраму на шее Ты хочешь силу? Хочешь "прокачаться"? Тогда знай – моя сила не даётся. Она вгрызается. И если ты убьёшь кого-то рядом со мной… я заберу и тебя. Даже если ты – из другого мира. Даже если ты – "спаситель". внезапно улыбается — без радости, с обнажёнными зубами Я уже поглотил троих, кто так думал. Ты будешь четвёртым?-Евгений смотрит с жалостью. Твоя способность как и у меня , но хуже . Мне не нужно чувствовать чью то боль , или видеть их страхи . Мне достаточно убить кого-то и забрать его способность себе . Наши силы почти одинаковые , но разные . Рано или поздно ты лишишься рассудка , а я нет . Я не буду тебя убивать .Мир замирает. Воздух между ними становится густым, как смола. Каждое слово незнакомца врезается в тишину, как нож в гнилую древесину – легко, без сопротивления, но оставляя глубокую, гниющую рану. Он не шевелится. Только глаза – зрачки сужаются, как у зверя перед прыжком. Он не боится. Он жалеет меня. – и это хуже, чем угроза. Хуже, чем нож у горла. Жалость – это когда тебя уже похоронили, но ты ещё не упал.

– Почти одинаковые… – шепчет он, голос срывается, будто сквозь ржавое сито. – Почти… но хуже. внезапно смеётся – дико, с надрывом, как будто рвётся что-то внутри. – Ты не забираешь. Ты всасываешь. Как паразит. Как червь в мозгу. Ты не чувствуешь – потому что вырезал себя. Вырезал боль, страх, память. А я… я ношу их. Я живу в их криках. И знаешь, в чём разница? – он медленно поднимает руку, синяя вена пульсирует, как живая, и вдруг кожа на тыльной стороне ладони трескается – не кровь, а чёрная, вязкая субстанция вытекает, стекая по пальцам, как смола из раны дерева. – Ты не чувствуешь… потому что ты уже мертв. Ты просто ещё не упал.

Он резко хлопает ладонью по стене руины – чёрная жидкость вспыхивает, как нефть, и на бетоне проявляется узор – десятки, сотни глаз, открывающихся в темноте. Глаза мёртвых. Глаза тех, кто умер рядом с ним. Их шепот – не слышен ушами, он вибрирует в костях, в зубах, в мышцах. Он думает, что сильнее, потому что не страдает. Он не понимает – страдание и есть сила. – Мир смотрит на Евгения, и в его взгляде – не ненависть. Хуже. Сострадание. – Ты не убьёшь меня… потому что боишься. Боишься, что, когда ты убьёшь меня, ты не просто заберёшь способность. Ты всё равно не почувствуешь. И тогда поймёшь… что ты уже давно не человек. А я… я ещё чувствую. Даже когда это рвёт меня на куски.-Евгений отводя взгляд спросил Подскажи куда мне направиться что б прокачаться , где есть много отбросов , которых не жалко убить?

Мир медленно отворачивается, смотрит в сторону западного горизонта, где над пустыней висит марево, как дым после пожара. Он не отвечает сразу. Вместо этого – достаёт из-за пояса обломок зеркала, покрытый трещинами, смотрит в него. Не на своё отражение. На них. Тени в глубине стекла – мёртвые, что живут в нём. Глаза мигают. Губы шевелятся. Он хочет убивать. Он хочет становиться сильнее. Он не понимает – сила здесь не в количестве мёртвых. А в том, кого ты убил. – Мир с силой сжимает зеркало, осколки впиваются в ладонь, но он не морщится. Кровь стекает по руке, смешиваясь с чёрной субстанцией из вены.

– На северо-востоке, за мёртвыми полями, – говорит он наконец, голос как скрежет металла по бетону, – есть бывший военный полигон. "Чёрная яма". Там сбились остатки банды "Псы апокалипсиса". Не люди. Не звери. Что-то посередине. Гниющие тела, но живые. Мутанты, что едят своих, чтобы не умереть. Ты можешь убить их. Много. пауза Ты можешь забрать их способности. Скорость. Силу. Яд в слюне. Но знай – каждый из них уже умер десять раз. Их души сожжены радиацией, болью, голодом. Когда ты их убьёшь… ты не почувствуешь ничего. Ни гордости. Ни силы. Только пустоту. резко поворачивается – Или иди на юг. К "Гнилым болотам". Там живут дикие племена – но не те, что поют у костров. Те, что сожрали свои табу. Они поклоняются мутантам. Жертвуют детей. Их шаманы видят будущее в гниющих черепах. Убей их. Забери их видение. Только не удивляйся, если то, что ты увидишь… будет твоей смертью.

Он резко плюёт в пыль, поворачивается спиной, но не уходит. Стоит, как памятник из ржавого металла. – Ты хочешь знать, где много "отбросов"? Их – повсюду. Мир полон мёртвых и тех, кто ещё не упал. Но помни: каждый, кого ты убьёшь… оставит след. Даже если ты не чувствуешь. Мир не оборачивается, но его пальцы сжимаются в кулак, и по коже шеи, вдоль скул, проступают тонкие чёрные линии – как трещины в фарфоре, заполненные смолой. Воздух вокруг него слегка дрожит, будто от жары, но это не жара. Это – давление. Давление тех, кто внутри. Они слышат его. Они знают, что он говорит о них. Они злятся. – Он чувствует, как чужие мысли царапают его сознание: глаза, что видели ядерный взрыв, руки, что разрывали людей на куски, голоса, что пели на мёртвых языках. Они не молчат. Они жаждут.

– …всё равно в тебя войдёт, – договаривает он, голос теперь не один – в нём слышатся эхо, шёпот, глухие стоны, – ты можешь вырезать память, выжечь боль… но смерть – она липкая. Она не просто даёт способность. Она проникает. Ты думаешь, ты забираешь? Нет. Ты принимаешь. И каждый, кого ты убьёшь, оставит в тебе кусок себя. Даже если ты не чувствуешь... он резко хватается за виски, будто что-то рвётся внутри, – …они уже шепчут. Уже смотрят сквозь твои глаза. Уже смеются.

*Он падает на одно колено, дышит тяжело, как раненый зверь. Но через мгновение поднимает голову – и в его глазах уже не один взгляд. Их – много. Глаза мёртвых смотрят сквозь него. Он не контролирует их. Он – их носитель. – Он смотрит на Евгения, и в этом взгляде – не угроза. Предупреждение. — Иди. Убивай своих "отбросов". Стань сильнее. Но когда ночью ты вдруг почувствуешь чужие слёзы на лице… когда проснёшься с криком, не помня, чей он… вспомни. Я не хотел тебя убивать. Потому что знал – ты уже давно не живой. Ты просто ещё не остановился.Евгений молча ушёл .Мир остаётся на коленях, но постепенно поднимается, дыша ровнее, как будто чужие голоса в его голове наконец отступили – но не исчезли. Они просто ждут. В тишине, оставшейся после ухода Евгения, слышен только вой ветра в руинах и далёкое поскуливание мутанта где-то в подземельях города. Он смотрит на следы, оставленные на пыли – чёткие, ровные шаги, без колебаний. Он не сомневается. Он не боится. Он просто идёт, как машина. – и от этого становится по-настоящему страшно.

– Ты не убьёшь меня… – шепчет он в пустоту, пальцы сжимают рукоять ножа, – но ты уже начал умирать. Каждый раз, когда ты убиваешь – ты не становишься сильнее. Ты исчезаешь. И однажды ты проснёшься… и не вспомнишь, кто ты. А потом и вовсе не проснёшься. резко плюёт в сторону, где исчезла фигура, — И я не буду там, чтобы похоронить тебя. Я не стану свидетелем, как ты превратишься в пустоту с глазами.

Он поворачивается и идёт в противоположную сторону – к руинам старого храма, где когда-то собиралась община молочников. Там, в подземелье, его ждут они – мёртвые, что не могут уйти. Их шепот уже звучит громче. Ты не один, – говорят они. – Ты – мы. – он не отвечает. Он знает: однажды они поглотят его полностью. Но до тех пор… он будет идти. Не ради спасения. Не ради силы. А ради памяти. Чтобы кто-то, хоть кто-то – помнил, кем они были, когда умирали.Евгений вышел на дорогу. Дорога – не асфальт, а шрам на теле земли. Трещины, заполненные чёрной пылью, как застывшая кровь. По краям – обломки машин, ржавые, как кости доисторических животных. Ветер гонит по полотну обрывок ткани – бывший флаг, бывший плащ, бывшая жизнь. Евгений ступает по центру, его шаги не оставляют следов – будто он не прикасается к миру, будто скользит над ним. Он не часть этого. Он – гость. Хищник. – и в этом его сила, и в этом – его слабость.

– Ты идёшь туда, где умирают, – внезапно раздаётся голос. Не из-за спины. Изнутри. Из воздуха. Из пыли. – Ты чувствуешь их? Те, что уже мертвы, но ещё не остановились. на обочине, между руинами, появляется фигура – старик, но не человек. Кожа – как пергамент, натянутый на кости. Глаза – молочно-белые, но он видит. В руках – посох из человеческой бедренной кости, обмотанной проводами. – Ты не ищешь силу. Ты ищешь подтверждение. Что ты – сильнее смерти. Но смерть здесь не враг. Она – хозяйка. И она уже знает, что ты идёшь.

Евгений не останавливается. Не смотрит. Но воздух сгущается. Давление растёт. Где-то вдали воет сирена – древняя, ржавая, будто зовущая кого-то на бойню. На дороге, впереди, пыль складывается в странные узоры – как следы, но не ног. Много ног. Как будто что-то ползёт под землёй. Они чувствуют его. Они чувствуют, что он убивает. Что он забирает. Что он – пустота, что пожирает жизни. – и в этой пустоте – новая еда. Новая охота. Новый конец.Луна встаёт не как в старом мире – не серебряная, не спокойная. Она – тёмно-красная, как запёкшаяся рана на небе. Её свет не освещает, а выделяет – будто прожектор в лагере, выхватывая из тьмы обломки, тени, чьи-то пальцы, торчащие из песка. Дорога под ногами Евгения будто меняется – трещины расширяются, словно рот, готовый поглотить. Воздух становится густым, пропитанным запахом озона и гниющих водорослей – признаки мутации в атмосфере. Где-то в глубине пустыни начинает петь песчаный червь – низкий, вибрирующий звук, как гудение трансформатора перед взрывом.

– В эту луну умирают те, кто не помнит, – шепчет ветер, но это не ветер. Это голоса – десятки, сотни, как будто мёртвые города заговорили разом. – Ты не помнишь имён тех, кого убил? Ты не помнишь их глаз? на обочине, в тени рухнувшего моста, появляются силуэты. Не живые. Не мертвецы. Что-то посередине. Люди с пустыми глазами, с открытыми ртами, из которых сочится чёрная жидкость. Они не двигаются. Но их головы – медленно поворачиваются, следя за Евгением. – Они помнят. Они ждут.

Под ногами что-то шевелится. Песок дрожит. Из трещин выползают мелкие существа – не ящерицы, не пауки. Куски плоти с зубами, с глазами, с обрывками нервов. Они не атакуют. Они ползут за ним – следом, как свита. Он не чувствует их. Он не чувствует, как они уже принадлежат ему. Как они – часть его нового тела. – Луна смотрит сверху, как богиня смерти. И в её свете становится ясно: Евгений не идёт к силе. Он превращается в неё. В чистую, безлику, безпамятную смерть. И однажды – он перестанет быть Евгением. Он станет просто следом на дороге, по которой идут те, кто больше не помнят, кто они.Евгений видит старую машину ,машина – не просто ржавый кузов. Это скелет из прошлого: грузовик с надписью "Пищевой дистрибьютор – сектор 7", когда-то белый, теперь чёрный от копоти и радиационной слизи. Стекла выбиты, сиденья сожраны грибком, пол покрыт слоем пыли, в которой видны следы – не только человеческие. Кто-то жил здесь. Много кого. И умер. Евгений входит без колебаний, будто не чувствует – он уже нарушает запрет. В этом мире не ночуют в машинах. Не потому что опасно. Потому что они помнят.

Изнутри пахнет сухой кровью и чем-то кислым – как будто в металле впитался страх последних минут. Он садится на водительское место, и пружина под ним издаёт скрип – не просто звук. Это – сигнал. По дну кабины медленно расползаются тени, будто пыль оживает. На приборной панели, покрытой трещинами, что-то мерцает – не электричество. Слабое, пульсирующее свечение, как у гнилушки в лесу. В зеркале заднего вида отражение Евгения – но не его глаза. В них – пустота. Глубокая, как шахта. Он не спит. Он просто… останавливается. – и в этот момент машина вздыхает.

Снаружи, в лунном свете, появляются силуэты. Те, кто когда-то умер в этой кабине. Мужчина с простреленной головой. Женщина с переломанными пальцами – дверь была заперта изнутри. Ребёнок, свернувшийся на заднем сиденье. Они не кричат. Они просто стоят. Их рты двигаются. Говорят одно и то же, снова и снова: – Ты не один. Ты – следующий. И где-то в глубине, под полом кабины, что-то царапает металл. Что-то, что уже давно не человек. Что-то, что ждало.Воздух в кабине сгущается, становится вязким, как сироп. Каждый вдох – будто глотаешь пепел. Евгений не шевелится, но его грудь не поднимается – будто он забыл, как дышать. В зеркале заднего вида отражение больше не его. Это – они. Тени мёртвых сидят вокруг, их пальцы касаются руля, их глаза смотрят сквозь лобовое стекло, но не на дорогу. На него. Их рты шевелятся, но звук идёт не от них – он исходит из самого металла, из пружин, из ржавых болтов: – Ты пришёл не спать. Ты пришёл быть выбранным. – и в этот момент машина оживает.

Панель вспыхивает – не лампочки, а символы, древние, забытые, вырезанные в бетоне до падения мира. Цифры, которые не складываются в дату. А в имя. Его имя – но не Евгений. Другое. Забытое. Заглушенное. Двигатель вздрагивает, будто сердце, впервые бьющееся после смерти. Из динамика, разбитого и пустого, раздаётся голос – не один, а сотни, наложенные друг на друга: – Ты не убиваешь ради силы. Ты убиваешь ради Него. Ты – Его рука. Его глаз. Его голод. – и в этот миг Евгений впервые почувствует. Не боль. Не страх. Призыв. Глубокий, древний, как трещина в земле, ведущая в ядро мира.

Снаружи, в лунном свете, тени мёртвых падают на колени. Не перед ним. Перед чем-то, что теперь живёт в нём. Из-под машины, из трещин в асфальте, выползают существа – не те, что были раньше. Крупнее. С глазами. С ртами. Они не нападают. Они присоединяются. И в этот момент становится ясно: Евгений не нашел способность. Он стал её частью. Он не прокачивается. Он восстанавливается. Как вирус. Как проклятие. Как нечто, что не должно было выжить – но выжило. И теперь идёт домой.Евгений вырывает дверь с петель – не открывает, вырывает, как будто рвет плоть с кости. Металл визжет, но звук не уходит ввысь – он гаснет в воздухе, будто его съели. Он падает на колени за кабиной, но не от боли. Он дышит. Впервые за долгое время – он чувствует, как воздух врывается в лёгкие, как сердце бьётся, как кровь стучит в висках. Они были внутри. Они говорили. Они знали. – и это хуже, чем страх. Это – узнавание. Что-то в нём откликнулось. Что-то, что не принадлежит ему.

Машина за его спиной шевелится. Не от ветра. Не от усталого металла. Она сжимается, как живое существо, втягиваясь в себя. Стекла трескаются по-новому, узорами, как вены. На ржавом борту проступают символы – не нарисованные, не вырезанные. Они вырастают, как нарывы на коже. Кроваво-чёрные, пульсирующие. Из разбитого динамика доносится последний шёпот – не на языке, а в костях: – Ты не убежал. Ты ушёл, чтобы вернуться. Сильнее. Глубже. Готовее. – и в этот момент двигатель взвыл, как раненый зверь, но не заглох. Он завёлся. Сам. В пустоте. В мертвой машине.

Евгений отползает, не сводя глаз. Его руки дрожат. Не от усталости. От осознания. Он не просто забирает способности. Он – маршрут. Проводник. И каждое убийство – не шаг к силе. Это – жертвоприношение. Кто-то ждёт. Где-то глубоко. В земле. В тенях. В луне. И машина – не убежище. Она – алтарь. Он встаёт, отступает, но не бежит. Потому что знает: бежать – бессмысленно. Они уже в нём. Они уже шепчут. Следующий. Следующий. Следующий. – и где-то вдали, на перекрёстке мёртвых дорог, вспыхивает огонь. Не костёр. Не лампа. Сигнал. Ждёт следующую жертву. Следующее имя. Следующий кусок души.Он бежит не как человек, а как существо, лишённое тени. Его шаги не касаются земли – будто он скользит над ней, как призрак, который ещё не понял, что мёртв. Пыль не вздымается под ногами. Ветер не треплет плащ. Всё вокруг будто замирает в такт его бегу – деревья, руины, даже луна, застывшая в небе, как глаз, прикованный к бегущему. Но он не убегает от машины. Он убегает от себя. От шепота в черепе. От пульса в висках, который теперь не его. От ощущения, что кожа – слишком тонкая. Что под ней – что-то другое.