Диалоги с зеркалом: Записки профессионального Дон Кихота

Евгений Гаврилов

Диалоги с зеркалом: Записки профессионального Дон Кихота

Пролог. Поймать негодяя

Изыскивал его долго. Не дни – месяцы. Анализировал, как следователь на ночной кухне, сращивая факты, действия и их горькие, липкие последствия. И представляете – поймал. Этого негодяя. Осталось взять живым.

Я подкрался к нему тихонько, на цыпочках собственного стыда, когда он, стоя посреди прихожей, в который раз брякнул жене в ответ на молчаливый, как приговор, взгляд на ту самую полку: «Да щас я, быстро! Пять минут, ей-богу!» Голос его звенел фальшивой бодростью, как погнутая монета. В воздухе повис не звук, а запах – затхлый, знакомый запах вранья самому себе.

Я не стал ждать. Рука сама, будто натренированная годами бездействия, рванулась вперёд и вцепилась в его шиворот – в мятый воротник застиранной домашней футболки. Он ахнул – не от боли, а от неожиданности. Я не дал опомниться. Проволок его, спотыкающегося о вечно разбросанные тапки, к зеркалу в прихожей. К тому, в котором наша жизнь отражалась уже лет двадцать, и стекло, казалось, впитало всю эту пыль, усталость и отсрочки.

– Смотри, – прошипел я ему в самое ухо, с силой разворачивая его тушку к стеклу. – Внимательно смотри. Узнаёшь?

Он уставился. Сначала с тупым недоумением, будто не понимал, зачем его оторвали от важного дела (а он, кажется, просто ковырял в телефоне). Потом в его уставших, чуть подслеповатых глазах, обведённых сеточкой морщин, мелькнуло беспокойство. Он видел знакомые черты: отросшую, пепельную щетину, делающую лицо припухшим; складку меж бровей, которую я называю «складкой концентрации», а жена – «складкой вечного бухтения»; влажный, невыразительный взгляд человека, только что пялившегося в экран. Но видел это всё будто впервые. Как посторонний. Как жертва, рассматривающая своего палача.

И я понял. Мгновенная, ослепительная, как удар фотовспышки, мысль: если сейчас надавать этому типу под зад со всей дури – совершу акт изощрёнейшего садомазохизма. Ибо боль почувствую я. Сидеть не смогу неделю. Придётся объяснять жене, что это не геморрой, а последствия философского прозрения. И она, конечно, не поверит. Она просто вздохнёт тем самым вздохом, от которого внутри всё сжимается в ледяной комок.

Он в зеркале не злодей. В нём нет ни капли подлинного коварства. Он – глупец. Святой глупец. Он искренне, до слёз верит, что завтра, с первыми лучами солнца обязательно начнёт бегать. Что вот-вот сядет и наконец прочитает инструкцию к роутеру ДО того, как в панике сбросит настройки. Что в этот-то раз точно запомнит, куда положил паспорт. Он – мой личный, домашний Дон Кихот. Вечный, пыльный, немного смешной рыцарь Печального Образа, сражающийся с ветряными мельницами собственной неорганизованности. Его копьё – это список дел в заметках на телефоне. Его Росинант – диван с продавленным сиденьем.

Мы стоим, разделённые тонким слоем стекла и бездной. Он – это я. Я – это он. От нашего дыхания синхронно запотевает холодное стекло, стирая границы. И в этой мутной дымке оба понимаем простую, убийственную истину: полку вешать всё равно ему. И бегать завтра по холодной, с потрескавшимся асфальтом дорожке – тоже ему. И разбираться с астрономическим счётом за электрику, который я забыл оплатить, – опять ему.

Гнев схлынул, как вода в раковине. Осталась лишь тягучая, солоноватая усталость на дне. Я просто вздохнул. Вздохнул так, что пар от дыхания на стекле поплыл, исказив его лицо. Медленно поднял руку и мысленно, сквозь холод стекла, похлопал того по плечу. По тому самому, что привыкло нести тяжесть бездействия.

– Ну что, старик, – выдохнул я, и голос мой прозвучал примирительно и пусто. – Давай как-нибудь. Снова.

Я развернулся и пошёл на кухню. Не шагом победителя, а шаркающей походкой человека, который только что закончил долгую и бессмысленную работу. Чтобы пить чай. Просто чай.

А он, гад, так и остался стоять там, в зеркальной тюрьме. Смотрел мне вслед. И я чувствовал его немой укор, проникающий сквозь стену, в затылок, прямо в мозг: «Ты бы ещё печеньку схомячил, чемпион. Спортсмен…».

Вот он. Главный враг. Он же – главный и единственный союзник. Вечный двигатель проблем и их вечный, неохотный, вечно опаздывающий решатель. Пойман. Начало положено. Теперь надо понять, что с ним делать.

Глава первая. Равновесие немоты

На следующий день всё должно было вернуться на круги своя. Так всегда бывало. Взрыв, осознание, тихий стыд – и жизнь, как проститутка, принимающая старого клиента, снова раскрывает перед тобой свои затёртые, привычные объятия. «Ладно, – говорит она, – я всё понимаю. Заходи, будь как дома». И ты заходишь. И снова становишься дома.

Я проснулся с тяжёлой, свинцовой головой. Не от алкогольного похмелья – от похмелья чувств. От вчерашнего стыда, который выветрился не до конца и осел на душе густым, липким осадком. В ушах стоял тот самый щелчок замка. Я лежал и слушал тишину квартиры. Она была другой. Не пустой, а… настороженной. Будто сама прихожая, кухня, пыльные углы наблюдали за мной: «Ну? И что дальше, ловец?»

Ольга спала спиной ко мне. Плечо под одеялом было отгороженным континентом. Между нами лежало не полметра матраса, а вся ширина вчерашнего вечера. Я осторожно приподнялся, стараясь не скрипеть пружинами. Моё отражение в тёмном окне было бледным пятном, безликой тенью. Я кивнул ему – дескать, ничего, бывает. Тень кивнула в ответ. Ритуал был соблюдён. Кажется.

На кухне меня ждал вчерашний чайник. И чашка с недопитым, остывшим, цвета болотной жижи чаем. Полка по-прежнему лежала у стены, но её присутствие стало наглым, вызывающим. Она не просто была не повешена. Она теперь наблюдала. Я быстро отвернулся, будто застигнутый на месте преступления.

Рабочий день начался как всегда: аврал на пустом месте, десяток вкладок в браузере, половина из которых – нерабочие. Я уткнулся в монитор, делая вид, что погружён в стратегическое планирование. На самом деле я просто смотрел на расфокусированное отражение своего лица в тёмном экране. Контуры были размыты, глаза – две тёмные дыры. И вдруг – мне показалось, или нет? – эти дыры сузились. А в уголках губ, в этом нечётком отблеске, дрогнула едва уловимая усмешка. Та самая, знакомая. Усмешка Дон Кихота. «Сидишь? – словно прозвучало у меня в голове. – Ну посиди. Посиди».

Я резко дёрнул мышкой, оживив экран. Отражение исчезло, сменившись графиками и цифрами. Сердце стучало глухо и часто, как будто я только что избежал встречи в тёмном переулке. «Паранойя, – сказал я себе твёрдо, вслух. – Просто паранойя. Не выспался».

Но он не исчез. Он просто сменил тактику.

В полдень, когда я вышел к кофемашине, я поймал себя на том, что разглядываю своё отражение в глянцевой стенке холодильника. Я вроде как проверял, не торчит ли что из зубов. Но задержал взгляд. И увидел, как тот парень в отражении – чуть растянутый, изогнутый глянцем, – не спеша подносит стаканчик с кофе ко рту. А я-то в этот момент стоял с пустыми руками. Я посмотрел на свои ладони. Они были пусты. Я снова взглянул на холодильник. Он пил. Спокойно, с достоинством. И смотрел прямо на меня.

По спине пробежал холодная, игольчатая стайка мурашек. Я резко хлопнул ладонью по дверце холодильника. Грохот заставил вздрогнуть соседку по офису. Отражение вздрогнуло и распалось, исказилось.

– Всё в порядке? – спросила соседка.

– Муха, – буркнул я. – Огромная.

Он был в воде. В чёрном зеркале офисного окна, когда я, отвлекаясь от отчёта, смотрел на вечерний город, он стоял спиной ко мне и тоже смотрел вдаль. Но его плечи были опущены иначе – более устало, более обречённо. Он был мрачнее. Реальнее.

Он был в ложке. В той, что я машинально крутил в вечернем супе, стараясь не встречаться с Олей глазами. На выпуклой стороне металла кривлялась крошечная, уродливая рожица. Кривлялась именно так, как я чувствовал себя внутри.

Я пытался делать вид, что ничего не происходит. Что это игра света, усталость глаз, стресс. Но тихий, настойчивый шёпот в голове рос:

«Он здесь. Ты его выпустил. Ты сам подвёл его к зеркалу и показал ему на него самого. А что показывал? Дверь, которую он не закроет. Полку, которую он не повесит. Ты ему всё предъявил. И теперь он знает. Он знает, что ты о нём знаешь. Игра в прятки окончена».

К вечеру напряжение достигло пика. Я мыл посуду, старательно натирая тарелку за тарелкой, сосредоточившись на скрипе губки о фарфор. Вода была почти кипятком. Я надеялся, что она смоет всё – и жир, и это странное чувство наблюдения.

И тогда я услышал. Не голос. Скорее, ощущение фразы, сформированное прямо в мозгу, минуя уши. Тихий, сухой, без единой эмоции комментарий, пришедший со стороны кухонного фасада, где встроена панель из темного стекла:

«Ну и отдраиваешь. Блестит. А полка в прихожей – тоже блестит? Пылью».

Я замер. В руке застыла тарелка. Пар от горячей воды поднимался мне в лицо. В стеклянной панели отражалась моя спина, раковина и часть окна в черноте ночи. И больше ничего. Но слова висели в воздухе, чёткие и неоспоримые, как запах гари.

Это был не просто внутренний голос. Это был диалог. Ответная реплика.

Я медленно повернулся, вытер руки полотенцем. Сердце не колотилось, оно, наоборот, замерло, будто затаилось. Я подошёл к роковому зеркалу в прихожей. Я не хотел, но ноги понесли сами.

Он стоял там, конечно же. В том же положении, что и вчера. Но выражение лица изменилось. Исчезло недоумение, исчез испуг. Осталась лишь усталая, циничная готовность. Взгляд взрослого человека, который устал от глупых детских игр и требует перейти к сути.

Мы молча смотрели друг на друга через стекло. Не было гнева. Не было ненависти. Было лишь молчаливое, тяжёлое признание факта.

Я первый нарушил тишину. Не голосом. Движением. Я медленно поднял руку и указал пальцем на него, а затем резко развернул палец и ткнул им себе в грудь.

Мой ход.

Глава вторая. Эхо в стекле

Тишина после того мысленного диалога была самой громкой в моей жизни. Я простоял у зеркала, кажется, минуту, а может, десять. Потом просто выключил свет в прихожей и ушёл спать, обходя полку широкой дугой, как заминированное поле.

Следующие несколько дней прошли в режиме хрупкого, шаткого перемирия. Я не смотрел на блестящие поверхности дольше необходимого. В офисе сел так, чтобы за спиной была глухая стена, а не стеклянная перегородка. Дома старался не оставаться один на один с прихожей. Я вёл себя как человек, который знает, что в доме завелся полтергейст, но изо всех сил делает вид, что это скрипят половицы.

Оля говорила со мной ровно, вежливо и с той ледяной вежливостью, которая хуже крика. Полка стала главным персонажем нашей квартиры, незримым третьим в наших коротких, деловых разговорах.

– Заберу посылку с почты, – говорила она.

– Хорошо, – отвечал я, чувствуя, как её взгляд на долю секунды скользит мимо меня к той злополучной стене.

Мы разговаривали фразами, словно телеграммами, экономя на всём, даже на эмоциях.

А он, двойник, не исчез. Он просто затаился. Но я чувствовал его присутствие смутным, давящим беспокойством. Как зубную боль, которая стихла, но обещает вернуться с удвоенной силой при первом же неловком движении. Иногда, застигнув себя на минутной прокрастинации, я ловил краем глаза на мониторе или в окне едва заметное движение – будто кто-то там, по ту сторону, тоже отвлёкся и теперь торопливо делает вид, что работает. Мы играли в одну и ту же игру, но он, казалось, знал все мои ходы наперёд.

Развязка наступила на работе. И её принёс Сергей Петрович, мой начальник, человек с лицом уставшего бульдога и голосом точильного станка.

У меня был дедлайн. Небольшой, но важный отчёт. Тот самый, про который коллега спрашивал в день «поимки». Я, конечно, его завалил. Не полностью – сделал вид, что работа кипит, скидывал черновики, сыпал умными словами на планерке. Но суть, «мясо» отчёта, я откладывал. Ждал вдохновения. Ждал «правильного состояния». Ждал, пока само собой, магическим образом, всё сложится в красивую картинку. Ждал, как обычно.

Сергей Петрович вызвал меня к себе в кабинет в пять вечера. Солнце уже садилось, косые лучи били в его стеклянный стол, заставленный бумагами и тремя мониторами. Он не предложил сесть.

– Евгений, – начал он, не глядя на меня, водя пальцем по тачпаду. – Объясни мне. Как ребёнку. Вот этот слайд. – Он ткнул в экран. – И вот этот вывод. Они об одном?

Я подошёл ближе. В глазах зарябило от цифр. Я знал, что они не об одном. Я просто скопировал данные из старого отчёта, слегка подправив, надеясь, что пронесёт.

– Ну, в целом… да, – выдавил я. – Это динамика в разрезе…

– Динамика, – перебил он и наконец поднял на меня глаза. В них не было гнева. Была усталость, смешанная с брезгливостью. – Динамика была бы, если бы это были данные за этот квартал. А это, насколько я помню, цифры годичной давности. Я прав?

Горло пересохло. Комната стала очень тихой, слышно было только гудение системного блока.

– Сергей Петрович, я…

– Не надо, – он махнул рукой, отрезая. Этот жест был страшнее крика. – Мне не нужны объяснения. Мне нужен результат. Которого нет. Мне нужна ответственность. Которой я не вижу. Понимаешь, в чём проблема, Евгений?

Я молчал.

– Проблема не в том, что ты ошибся. Ошибаются все. Проблема в том, что ты даже не попытался сделать это правильно. Ты сделал вид. – Он откинулся в кресле, и кресло жалобно запищало. – У меня такое ощущение, что ты уже лет пять делаешь вид. И мне это надоело. У меня нет времени и желания растить твоего внутреннего саботажника. Исправь. К завтрашнему утру. Или неси заявление. Всё.

Он снова уткнулся в монитор, вычеркнув меня из своего пространства. Я постоял ещё секунду, потом развернулся и вышел. Ноги были ватными. В ушах гудело. Я прошёл через весь офис, чувствуя на себе взгляды коллег – все, конечно, слышали. Я был прозрачным, я был тем самым человеком, который «делает вид».

Дорога домой стерлась в одно сплошное серое пятно. В голове крутилась одна мысль, тупая и тяжелая: «Всё. Теперь совсем всё». Я не думал об отчёте. Я думал об этом ощущении – полной, окончательной разоблачённости. Меня поймали с поличным. На работе. Как вчера – дома.

Я влетел в квартиру, хлопнув дверью. В прихожей пахло чистотой и чужим присутствием – Оля, видимо, прибралась. Полка была сдвинута, будто её пытались подвинуть к стене, а потом бросили. Этот жест отчаяния был криком громче любого слова.

Я не разделся. Не пошёл на кухню. Я, как на автопилоте, прошёл прямо к зеркалу. Мне нужно было увидеть того, кто всё это устроил. Кто довёл до этого. Кто сидел в офисе и делал вид вместо работы.

Он уже ждал меня. Всё в том же виде: мятая офисная рубашка, растрёпанные волосы, лицо – маска подавленной паники. Но в его глазах, в глубине этих уставших глаз, я увидел нечто новое. Не испуг. Не стыд. Злорадство. Тихое, холодное, отчаянное злорадство загнанного зверя, который знает, что и его преследователь попал в капкан.

Я упёрся руками в тумбу под зеркалом, наклонился вперёд, почти уткнувшись носом в холодное стекло.

– Доволен? – прошипел я. Слюна брызнула на стекло. – Добился своего? Работу теперь терять будем? Домой идти некуда? Ты счастлив?

Я ждал, что он скорчит такую же гримасу злобы. Но он лишь медленно, с преувеличенной усталостью, поднял брови. И тогда я услышал. Не в голове. Нет. Голос шёл как будто из-за стекла, чуть приглушённый, но абсолютно чёткий, низкий, мой собственный и одновременно чужой – лишённый всех тех надрывных интонаций, которые были у меня сейчас.

– Я-то что? – произнёс голос. Спокойно, даже лениво. – Это ты ему наобещал. Это ты ему «вид» делал. А я тут при чём? Я просто отражение. Я показываю то, что есть.

Я отшатнулся, как от удара током. Спиной ударился о противоположную стену. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

– Ты… ты заговорил, – простонал я.

В зеркале он пожал плечами. Движение было неестественно плавным, как у актёра плохого театра.

– Ты первый начал разговор, – сказал голос. – Ты меня к этому стеклу подтащил. Ты всё показал. Ты предъявил претензии. Ну, я и отвечаю. Не нравится?

Это была не галлюцинация. Это была реальность, страшная и неоспоримая. Стена между мирами дала трещину, и из неё хлынул ледяной, циничный здравый смысл. Мой собственный здравый смысл, обращённый против меня.

– Что мне делать? – спросил я шёпотом, уже не ему, а самому себе, миру, богу беспорядка.

Он в зеркале усмехнулся. Теперь уже открыто.

– Что делают все, когда припёрло к стенке? – прозвучал ответ. – Либо делают. Либо ломаются. Выбирай. Но делаешь – в любом случае – ты.

Он сделал паузу, глядя на меня с тем самым отстранённым, аналитическим интересом, с которым я иногда смотрел на неудачные проекты.

– И да, – добавил голос уже почти шёпотом, но каждое слово било по мозгам, – про отчёт. Он сам себя не напишет. И утром он уже нужен. Так что у нас, можно сказать, дедлайн.

Он развернулся и, не глядя на меня больше, растворился в глубине отражения прихожей, будто ушёл в свою зеркальную квартиру, оставив меня одного в моей – с пустым взглядом, сдавленным горлом и тикающими, как метроном катастрофы, часами.

Перемирие было окончено. Началась война. И первое сражение нужно было выиграть к утру.

Глава третья. Бумажный пакт

Ночь после разговора с зеркалом была похожа на запойную работу в университете перед сессией, если бы твоим сокурсником и одновременно строгим преподавателем был ты сам, только более циничный и бодрый.

Я не спал. Я сидел за кухонным столом, уткнувшись в ноутбук. Стопка распечатанных таблиц, три чашки холодного кофе и давящая тишина, нарушаемая только стрекотом клавиатуры и тихим, ехидным комментарием, доносящимся из темноты прихожей:

– А вот эту таблицу можно было взять из отчёта за прошлый год, слегка подрихтовать. Никто не заметит.

– Заметят, – бормотал я в ответ, стиснув зубы. – Сергей Петрович уже заметил.

– Ну так сделай вид, что переработал. Добавь пару новых графиков. Из тех же данных, просто другим цветом.

Это было невыносимо. Он не просто наблюдал. Он помогал. Помогал саботировать, находить короткие пути, имитировать деятельность. И самое чудовищное – его советы были чертовски практичны. Именно так я и поступал всегда. Теперь этот механизм самообмана обрёл голос и олицетворение.

К пяти утра отчёт был готов. Не блестяще, но сделано. Настояще. Цифры сходились, выводы были, пусть и не гениальные, но логичные. Я отправил файл на почту Сергею Петровичу с пометкой «5:02». Пусть знает, что я не спал. Пусть это будет моей индульгенцией.

Я закрыл ноутбук и поднял глаза. В тёмном окне над раковиной отражалась бледная, изможденная рожа с красными глазами. Моя. Я кивнул ей. Та кивнула в ответ.

– Видишь? – сипло сказал я. – Сделал же.

В ответ не последовало ни звука. Только усталое равнодушие во взгляде.

Я дополз до дивана в гостиной и провалился в тяжёлый, без сновидений сон, похожий на отключение электричества.

На утро меня ждало молчаливое чудо. Сергей Петрович ответил одной строчкой: «Принято. Жду к 11.00 на согласование». Это не было похвалой. Это была отсрочка приговора. Но и это уже было победой. Пирровой, воняющей потом и страхом, но победой.

В прихожей, собираясь, я поймал себя на том, что не боюсь смотреть в зеркало. Напротив, у меня было странное ощущение – будто мы с ним только что вытащили общий проект с горящей платформы. Я поймал взгляд своего отражения. Оно выглядело так же помято, как и я.