Евгений Ермизин.

Тёмная сторона зеркала. (P.S.)



скачать книгу бесплатно

Но он ведь всего лишь мальчик, всего лишь нерешительный и застенчивый мальчишка, и разве он виноват, разве он виноват, что судьба разыграла с ним эту жестокую комедию, и разве он виноват, что судьба главную роль в этой комедии оставила именно для него, и что он теперь может поделать, что может поделать маленький мальчик, если сама судьба насмехается над ним, и что теперь может поделать маленький мальчик, если эта комедия, выходит для него драмой. И покорившись неминуемому року, и покорившись беспрестанно текущему, завещанному с начала времён, ходу времени, и покорившись справедливому и непререкаемому суду Богов, и покорившись и всему другому, всему тому, что могло запечатлеться в его маленькой головке, и всему тому, что не за что в жизни не смогло бы поместиться в голове у взрослого человека, но то что комфортно смогло найти себе место в голове у ребёнка, всем страхам и предрассудкам, всем слабостям и переживаниям, и наконец покорившись ведущей его по дороге в неизведанное, но зато настолько твёрдо и уверенно лежащей под его робкими и неуверенными шажочками тропе, мальчик смиренно следовал, по ведущему его пути.

И всякая тропа, да к чему ни будь выведет, не всякая тропа заведёт тебя в тупик, но всякая тропа тебя обязательно к чему ни будь выведет, и пусть даже это будет тупик, но она обязательно тебя к нему выведет. И та тропа, что была у мальчика, и эта тропа тоже к чему-то вела, и с неё уже не было куда свернуть, а мальчик, мальчик забрался по ней уже так высоко, что теперь уже и нельзя было повернуть обратно, да и там, там, что он оставил позади, там уже тоже ничего не было, а вот впереди, впереди всё могло ещё быть, и мальчик поднимался всё выше и выше, он поднимался по тропе, пока её непредсказуемая извивающаяся нить, не привела к раскинувшейся среди могучих каменных стен возносящейся ещё выше к небесам отвесной пико образной скале, и эта скала служили надёжной опорой и нерушимым приютом, для удобно разместившейся небольшой, воспарившей словно птичье гнездо среди белоснежных облаков лужайки. И для мальчика она уже была больше чем лужайка, и для того кто настолько измотан тяжёлым подъёмом на вершину, да и для того, на чью долю просто выпадало в жизни преодолевать долгий и трудный путь, и для них она бы не была просто лужайкой, но мальчик, мальчик то преодолел такой сложный подъём, и мальчику, ведь ему пришлось преодолеть не только подъём, ведь ему пришлось ещё и пережить такие неприемлемые в его возрасте потрясения, и для него это уже больше чем лужайка, и для него она теперь намного роднее чем просто лужайка, и став родной, теперь она ему уже и напоминает родину, и теперь она ему уже и напоминает дом.

И это дивное ощущение нового дома, оно стало всё сильнее и сильнее завладевать мальчиком, и от этого ему здесь стало спокойно и уютно, и от этого его сознание очистилось от дурных мыслей, и от этого его воображение засверкало в красочном сияние, и от этого всё здесь для него стало как родное, и от этого, всё, всё это, всё это он видел, как родное, и теперь он чувствовал, что и он родной для всего этого.

И мягкий покров теперь родной для него лужайки нежно ласкал его колени, а завораживающе шелестящая трава, почтительно приветствовала мальчика, склоняясь перед ним под лёгкими дуновениями тёплого ветерка, а перед глазами мальчика стояла дивная картина цветущего и завораживающего его воображение мира. И окаймляющая, в расплескивающихся отблесках солнечных лучей, отражающихся, от покрытых оледеневшим снежным покровом, словно усеянных несказанным множеством, переливающихся в своих гранях, кристаллов, раздающаяся сияющим заревом, корона, уже очерчивала границы простирающейся под ней жизни. Нависшее над представшим на глазах у мальчика миром, зазывающее в своё лоно, недостижимым девственным естеством, голубое без бренное небо, явилось безмолвным свидетелем, запечатлённых, детскими глазами, прикрас.

Берущая своё начало, от подножья столпом возносящихся до самых небес гор, необъятная одним лишь взором долина, разноцветным цветущим садом, простиралась окутанная блаженными зачаровывающими ароматами, выветрившими начисто из сознания ребёнка этот зловонный запаха, своей тлетворной сутью, доселе стоящий уродливым памятником пройденного в его сознании. Могучие скалы, словно древние великаны, закрывали лоно, раскинувшейся, под их непрестанной защитой, долины, своими непроглядными и непреодолимыми каменными телами, стойко отражая неотвратно возобновляющиеся нападки бушующих вихрей неудержимого Ветра и разрушительных волн беспредельного Океана. Рассекая, своими струящимися течениями, нежную плоть раскрывшейся на глазах у мальчика во всём своём непревзойденном естестве долины, насыщая живительной влагой, землю, привнося свою благоговейную силу, даже в самые слабые и неокрепшие, стебельки, протекала стремительная горная река. Истоки той реки, с незапамятных времён, брали своё начало, от полноводного озера, неуёмно сбиравшего, под полон, своего непрестанно страждущего ненасытного чрева, каждую, даже самую скудную струйку, растопленных, под пламенными лучами солнца, укутавших, вершины непреодолимых гор, расплескивающихся в ослепительном сиянии, льдов.

Разливаясь, преодолевая, смыкающиеся в перстах, каменные объятия горного озера, из полноводного лона его ненасытного чрева, начинали свой, проложенный в веках, непрерывный путь, резвящиеся течения, благодатной реки. Ясные солнечные лучи, пронизывали её светлые, беззастенчиво прозрачные воды, согревая своими ласковыми прикосновениями, гладкое, словно выложенная искусными мастерами, мощёная брусчатка, отсвечивающееся в свете солнечных прикосновений дно. И проникая в струйки, непрерывно резвящихся, то игриво обгоняющих друг друга, а то и вовсе, сплетающихся в одно целое и вновь распадающихся, расплываясь в разные стороны, течений, лучи солнца, переливались в дивном свечении, озаряя своим сияние, расплёскивающиеся в небесном свете, воды реки. Исходящий же, из её первозданной сути, лёгкий холодок, пробуждающей разум, свежестью, простирался от полноводного лона реки. Подхваченный слабым дуновением, он разлетался по всей долине, создавая в ней атмосферу только зарождающегося дня, хотя солнце, к тому времени, уже зашло к зениту своего испепеляющего могущества, возвещая, своим нескончаемым неистовством, всему простирающемуся под её пронзительными лучами, миру, о неминуемом приближении заката, несущего следом за собой, беспробудную тьму.

Но когда всё вокруг цветёт и играет, когда окружающий тебя мир, раскрывается перед тобой во всём разнообразие палитр своих красок, и когда весёлые напевы процветающей в нём природы, завладевают твоими мыслями, тогда и у тебя на душе царит спокойствие и безмятежность, тогда и твоё сердце расцветает на фоне окружающей тебя природы, и тогда и из твоих уст вырываются весёлые мелодии озорных напевов, и что тут говорить, тогда ты совсем не думаешь о тьме, и что тогда говорить о мальчике, также не думал о тьме и мальчик. И мальчик, с присущей только ребёнку открытостью и наивностью, широко раскрыв свои чистые незатейливые глазки, и то и дело перемигиваясь с разыгравшимися солнечными лучиками, вожделенно впитывал в себя этот мир. Он полюбил этот мир, как может любить только ребёнок, он полюбил его искренней и безвозмездной любовью, и впитывая этот мир всё сильнее и сильнее, мальчик уже и не замечал, как сам становится частью этого мира, а если даже и замечал, так ведь теперь этот мир для него родной, ведь теперь этот мир зовётся его домом, теперь мальчик и сам, есть этот мир, и теперь этого мира уже и не будет без мальчика, и без мальчика, останется одна только тьма. И хоть всё вокруг и говорило, лишь о начале вновь зарождающегося дня, но солнце то, ведь солнце то уже было в зените, а дальше, а дальше обязательно будет закат. Все миры живут по одному закону, за рассветом идёт зенит, за зенитом идёт закат, а за закатом, наступает тьма, и потом всё заново переигрывается, и всё снова возвращается к рассвету, но за закатом, за закатом всегда наступает тьма. А сейчас, сейчас солнце уже в зените.

И сейчас солнце, как нельзя лучше освещает этот мир, и всё то, всё то что осталось после тьмы, всё то, что нельзя было разглядеть на рассвете, всё это теперь как нельзя лучше проявляется в солнечных лучах, и всё это теперь тоже этот мир, и мальчик, и мальчик теперь тоже всё это, и это стало видно только сейчас. И вот теперь, под сенью безбрежного недосягаемого неба, кое в веках будет безмолвным свидетелем, неотвратимой истины, наших сегодняшних взоров, нашёл свой покой кроваво красный каменный скелет, некогда, всецело процветавшего, непревзойдённого, в своём великолепии и доселе, ныне беззаветно покоящегося града. Бесследно проникающее, по уже давно, словно обескровленные вены, безлюдным улицам, неугасающее дыхание ветра, нехотя заволакивало, обезличенный град, уже долгие годы обивающим его крепкий скелет забвением, безмерной тьмой вездесущих песков, неминуемо придававшим его нерушимую суть вечному забытью.

И даже если, может быть по нерушимым заветам нескончаемо текущего времени, и даже если, может быть по неукротимой прихоти беспристрастного рока, который неминуемо сопровождает нас по дороге к вечному забытью и забвению, судьба не раз прокладывала твой путь, чрез величайшие города нашего мира, и даже если эти возбуждающие разум людей города увенчали себя немеркнущей славой, и даже если чудесные рассказы о красоте и богатстве которых, на протяжение многих веков воодушевлённо распевались странствующими поэтами, далеко за пределами границ подвластного их правителям мира, так знай, не было среди них не единого, который даже застигнутый в часы своего рассвета и могущества, в часы о которых и по сей день воспевают потомки его благородных сынов, либо в часы, память о которых навсегда скрылась в непроходимых песках времени, как скрылось, занесённое песком времени, и его последнее поколение, так вот, не единый из этих городов, не мог сравниться даже с уже увядающим, под нещадно палящими солнечными лучами, но по прежнему возвышающимся в центре цветущей долины, обрамлённым, словно созданным исключительно для него миром, и пробудившимся в глазах у мальчика, Акрополем.

И мальчик взирал на сей ослепительный град с высоты своей родной лужайки, и мальчик взирал на сей ослепительный град с высоты своего нового дома, и вздымающиеся до самых небес могучие горы, пронизывали на его глазах, своими острыми словно наконечники бранных копий вершинами, неповоротливые белоснежные небесные корабли облака, и на его глазах, словно взятая в полон невинная дева, стесняемая всей роскошью трав и цветов, будто бы одаренная грудой бриллиантов и изумрудов, терзаемая неволей долина, растрачивала всю свою молодость и красоту, на неотъемлемо сопутствующий её светлому образу, и вытягивающий из неё, словно бездушный паразит, зачатки живительной силы, Акрополь. И горы, горы теперь уже не казались мальчику горами, теперь для мальчика они были невозмутимыми надзирателями, непреодолимым каменным частоколом, извечно стоящими на страже, и беззаветно состоящими на службе у изветшалого старика, доживающего последние часы уготовленного ему времени Акрополя. И теперь, теперь когда мальчик жил в этом мире, теперь, теперь когда этот мир стал для него родным, теперь, когда это уже был его дом, и теперь, когда мальчик сам и был этим миром, вот теперь, теперь то уже эти горы стояли на страже не только у долины. Как раз сейчас-то у них теперь и прибавилось службы. Но эти горы, эти горы и как прежде всё ещё состояли лишь на одной службе, и как и прежде служили они лишь одной цели, и эти горы, эти горы они тоже были всем этим, эти горы они тоже были этим миром, и теперь то мальчик уже и не понимал, для кого всё это, теперь то мальчик уже и не понимал для кого этот мир, но мальчик, мальчик, он ведь уже и сам стал всем этим.

И что сейчас могло происходить в голове у мальчика? Что обо всём этом, мог сейчас подумать маленький мальчик? И что этот мальчик знал о нашей жизни и какой она для него была, эта самая наша жизнь? Ведь с самой колыбели мальчик затаив дыхание, переживал в своём раскрывшемся воображение впитываемые им рассказы о небывалых царствах, и неизведанных землях, и воображение вновь и вновь переносило малыша на палубу подталкиваемого лёгкими дуновениями ветерка весело рассекающего голубые волны морей и океанов неутомимого искателя приключений маленького и юркого кораблика Арго, и малыш уже не раз стоял у его штурвала, а его бесстрашный капитан Ясон, не раз указывал малышу своей могучей и огрубевшей от непрерывной борьбы с бурей и ветром рукой, верное направление, и каждый раз, малыш и Ясон, изо всех сил вглядывались в глубь горизонта в поисках столь вожделенного Золотого Руна, и малыш, стоял тогда приложив свою крохотную ладошку чуть выше его щурящихся глаз, а отражающийся в прозрачных волнах океана солнечный свет, тогда так настойчиво впивался в его глазки, всеми силами препятствуя малышу привести Арго к намеченной цели. И вот в этом мире, вынесенным им из сказочных приданий и стародавних былин, в этом мире, что он усвоил из народных эпосов и из древних мифов, так вот в нём были и меч клодинец, в нём были и скатерть самобранка, и шапка невидимка, и она тоже из этого мира, а ещё в нём были и Медуса Горгона, и пёс Цербер, и вообще неизвестный науке зверь Сфинкс, и они тоже все были в этом мире, и маленький мальчик, в этом мире был и сам маленький мальчик, и для маленького мальчика и этот мир был настоящим, и он не знает второго такого настоящего мира, для мальчика есть только один лишь мир, и именно в этом мире мальчик и живёт.

И для мальчика теперь это несомненно, для него это несомненно, что всё то, что вокруг него, всё это не просто так, и всё то, что вокруг него, у всего этого есть своё объяснение, и несомненно к этому приложена чья то рука, и мальчик, он уже и не сомневается кто приложил к этому руку. Ведь всё происходящее с ним, ведь всё это происходит несомненно по благой прихоти бессмертных Богов, и ведь это именно Боги рассудили проложить его путь именно так. А если не Боги, то кто ещё иначе? Иначе и не может быть, и это несомненно были именно Боги, и в этом то уже мальчик и не сомневался. И его воображение, словно по неуловимому сигналу, подхватило вновь формируемый в его юном сознание мир, и уже вне всякого сомнения, недосягаемые, для бренного люда, границы этого затаившегося в тесных застенках растущего восприятия малыша мира, стали с неиссякаемым энтузиазмом расчерчивать свои новые особенности. И теперь, когда они высвободились наружу, теперь и мы смогли стать незримыми свидетелями всего завораживающего торжества детской фантазии. И где-то в потаённых комнатах детского воображения, где-то из этих недосягаемых для нас с вами комнат, пристально следили за вверенным в их управление миром и вновь ожившие, восстав из запылившихся страниц древних книг, Всевидящие Небожители.

И с новым приливом фантазии, мальчиком теперь завладели и новые чувства, мальчиком теперь завладели и новые эмоции, и теперь он заново разглядывал созданный уже не своим воображением, а созданный Олимпийскими Богами мир. И словно златая диадема, украшающая прекрасный лик невольницы, в кровавом разбое вырванной из объятий ласковых рук своих родителей, одним из всесильных покровителей многолюдного бранного града, столь же одновременно чудесным и непривычным, смотрелся Акрополь, полонивший угасающую природную чистоту долины.

С четырёх сторон света зазывал он, утомившихся в изнуряющих странствиях путников, приглашая гостей разделить с ним бремя вечного одиночества. Торжественные врата, вздымающиеся над землёй в высоту нечеловеческого роста, безустанно готовы были поглотить, в ненасытное бездонное чрево града, лишённых воли, пред грандиозностью узренных чудес, завороженных, в смятении от доселе невиданного, странников. Вырывающиеся, словно языки из пасти хищного зверя, умащённые гладким камнем дороги, жадно вытягивались до необозримых пределов непостижимого нашему сознанию мира, коварно заманивая в, охваченные забвением и небытиём, владения изнемогающего от невыносимых посягательств времени старика, истлевающего в песках забвения Акрополя.

Каждые из сих врат, представали пред нашим взором в облике много чтимого и заповетного существа, с незапамятных времён прибывающего под покровительством без бренных Богов, неустанно служа в усладу их нескончаемой сути, за что и постигшего несметного поклонения и восхвалы от, чтящего Всевидящих Небожителей, благодарного люда, некогда удостоившегося божественной привилегии стать частью этого невообразимого града.

Нет счёта вратам открывающим, перед измотанными после долгого и изнурительного путешествия странникам, путь в сей град, как нет и счёта всем дорогам, которые в неисчислимом количестве долгой вереницей тянуться к звериным вратам Акрополя. И наконец, как и нет ничего общего между этими неисчислимыми вратами. Каждые из них по-своему неповторимые, как впрочем и в каждом из них заточён образ своего особенного зверя.

Пронизывающие хладные ветра, своими леденящими прикосновениями, несут в себе, безмолвные и невозмутимые странники, чей шлях, по предначертанным временем заветам, неуклонно блюдёт злой рок, неукротимо ведущий сих людей к неотвратимым забвению и забытью, простилая их нелёгкий путь, к последнем вратам, призывающим гостей, уверенной поступью, проследовать в угасающее чрево Акрополя.

Недоброжелательным взором, навеки, в скованном камнем намерении растерзать, кожного, позарившегося приблизиться к пределам подвластного ему мира, взъерошив, в праведном негодовании, свою благородную гриву, предостерегает, безбоязненных странников, о небытие, скрытом за кроваво-красными стенами града, бесстрашный слуга всемогущих Богов, непоколебимый лев.

И так, для каждого путника, занесённого судьбой под стены Акрополя, были уготовлены свои врата, и если бы судьба забросила бы и тебя под стены сего града, то и для тебя были бы уготовлены эти врата, и эти врата были уже уготовлены и для маленького мальчика, и эти врата, они уже ждали маленького мальчика, они уже манили к себе маленького мальчика, и в этом, видно может быть в этом и была его судьба, видно может быть в этом и есть его судьба, но нет, этого не видно, нет, там видно другое, нет, там видно совсем другое.

И теперь мы уже видим, и то что видим мы, это видит и маленький мальчик, но и это не правильно, ведь это то, то что видит маленький мальчик, ведь это и есть то самое, что и видим мы, а он, он, маленький мальчик, он сейчас видит не много, но то что он сейчас видит, для него сейчас и этого много, и мальчик видит, как прямо на его глазах, в тон тусклого свечения, подобного тому, что в глухой и непроглядной тёмной мгле испускает от себя всевидящее бледное око ночного светила, пересохшими обескровленными артериями, пронизывают истлевающее тело старика Акрополя безжизненные улицы града. И эти улицы, они как и в годы расцвета и процветания сего града, они всё так же тянутся своими высохшими от времени обезвоженными руслами к обессиленному сердцу града, и оно, потускневшее и съёжившееся, обречённое на мучительную пытку обездоленностью и одиночеством, отстукивает последние часы вверенного ему времени. Но даже обречённое на затухание, и в борьбе с безжалостным временем оставленное наедине только с собой, сердце Акрополя по-прежнему держалось обособленно от иных прозябающих органов истлевшего тела старика, сердце Акрополя, это источник его не утихаемой жизни, это его центральный дворец, и оно и как и прежде, и ныне остаётся вечным символом могущества и богатства Властелинов сего града, и оно как и прежде, и ныне напоминает о многочисленности и разноголосие его необъятного народа. Но вот только не осталось ныне в этом граде больше Властелина, и нет ныне в этом граде и народа, и теперь, теперь сердце отбивает свои последние часы, прежде, вот только теперь прежде, чем остановиться, и такого, прежде здесь ещё не было. И ныне, и ныне здесь уже и не будет так как было прежде.

И теперь, словно, некогда, обильно окроплённые горячей красной кровью, багряные стены, опустевших зданий, зловеще вздымаются из земли. И частоколы колоннад, препятствуют небытию отринуть из помещений и внутренних дворов, угнетающим забралом стоящие на страже забвения. И опустившиеся лики обездвиженных каменных изваяний, уныло скрывают свою тоску в навечно застывших хладных мраморных очах, давно прозябающих в своих не избавляемых темницах, застенках мрачных некрополей, хозяев этих жилищ. И теперь, уже безвозвратно оставалось иссохшим искусственное русло каналов, в часы расцвета и процветания сего града, старательно проложенное от истоков стремительной животворной реки. И теперь, больше уже не будут её прохладные стремительные воды, берущие своё начало в пронизывающих пышные белоснежные облака, снежных вершинах стоящих на страже сией долины гор, наполнять своей живительной влагой иссохшие от обезвоживания поражённые органы старика Акрополя. И завеянные песками забвения каналы Акрополя, избавлены теперь они от струящихся, переливающихся в сплетающихся меж собой течений, пронизанных солнечными лучами потоков. И вот от чего так усохли и завяли лики этих каменных изваяний. На протяжение многих веков они беспощадно противостояли испепеляющему их солнцу. Но стоят теперь в запустение истощённые образы каменных изваяний, но стоят они теперь некогда почитаемые и превозносимые, и нет теперь тех, кто бы их почитал, и нет теперь и тех, кто бы их превозносил, ведь нет больше хозяев в этих жилищах, и нет теперь больше кому покровительствовать этим безжизненным каменным изваяниям, и нет больше своих покровителей и у безжизненных каменных изваяний, ведь нет больше хозяев в этих жилищах, и не журчат больше стремительные течения в каналах Акрополя, и высохли теперь и его артерии.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3