Эвфемизм для безумия

Эвфемизм для безумия

Посвящение

Посвящаю близким и дорогим моему сердцу людям, которые верили в меня даже тогда, когда я сама в себе сомневалась. Спасибо, что прошли этот путь со мной.

I

Сколь тяжелы людские тяготы, если в час роковой тишины,

Когда помыслы наши и беды дьяволом взвешены и сочтены?

Он ложится на плечо тенью, крадущей твой подлинный страх,

Оставляя лишь привкус неги и пепел сомнений в глазах.

Ему ведомо, кто безрассудно бесстрашен, и кто здесь настоящий герой,

Но пред истинным ликом смерти не каждый примет покой.

И отныне ничто не важно, ведь Он чаши сместил к греху.

Познает ли счастье отважный — тот, кто судьбу обратил в труху?

Эрика Строганова

«Я не ведала, как долго длилось мое заточение. Дни сливались в бесцветную череду. Стены этого места давили на меня столь сильно, точно в попытке поглотить целиком. Почему я здесь? Всему началом был кошмар. Смерть... этому не должно было случиться. Затем я растворилась. Краски действительности смешались с химерами моего воображения, и я более не могла отличить явь от грез.»

13 июня 1883

— Новый день — новые мысли, верно ведь? — внезапно прервал молчание Питт, и Александра, словно пробудившись от глубокого сна, оторвала взгляд от холста. Кисть, запятнанная красками, застыла в ее руке. — О чем тревожится твое сердце?

— Я не знаю, — ответила она, и в прежде беспристрастных глазах мелькнул отблеск жизни. Она попыталась вспомнить, о чем размышляла в последние мгновения. — По всей видимости, очередной порыв. Быть может, мне стоит уже перестать рисовать?

— О чем ты говоришь? Я просто думаю, что ты принадлежишь к тем, «избранным». Видишь то, чего не дано узреть обычным смертным.

С этими словами он шутливо прикоснулся пальцем к виску, словно намекая на ее чудачество. Александра взглянула на него, и уголки губ непроизвольно приподнялись в легкой улыбке.

— Считаешь меня безумной?

— Упаси Господь, я лишь констатирую факт, — обезоруживающе подняв руки, ответил Питт. Александра позволила себе шутливый удар по его плечу, и звонкий смех ее разнесся по окрестности.

— Разве ты не чувствуешь сам? Мир замирает, когда мы на него не смотрим.

Легкое дыхание ветерка трепало пряди волос, выбившиеся из косы, и нежно ласкало женскую кожу. Лучи солнца, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, узкими полосками ложились на холст, преображая его до неузнаваемости. В этом дивном свете картина словно оживала. Питт, прикрыв глаза, тихо насвистывал ту же мелодию, что выводили трели птиц в парке. Александра, вытянув ноги и подставив их солнцу, прикрыла веки. В душе ее царило такое умиротворение, такая безмятежная тишина, что она на мгновение усомнилась в реальности происходящего. Какой дивный день!

1 октября 1886

«Как же мучительно… голова. Она такая… тяжелая»

Веки медленно дрожали, то опускаясь, то поднимаясь. С каждой секундой пульсирующая боль в висках становилась все нестерпимее, сдавливая мозг с неумолимой силой. Она не чувствовала своего тела — оно казалось ей чужим — и не ощущала ничего, кроме той адской муки и ослепляющего света, принуждавшего ее глаза закатываться. Постепенно мутные тени начали обретать очертания, складываясь в смутные силуэты.

— Мисс Лонгсворт… вы… слышите? — тихий, словно доносящийся издалека, мужской голос тонул в гуле, терзавшем ее сознание. Александра попыталась ответить, но губы не слушались, а тело казалось неподвластным ей. Она едва заставила себя скосить глаза на правую руку, проткнутую иглой, и тщетно попыталась сжать пальцы. — Мисс Лонгсворт, прошу вас, подайте знак, если вы меня слышите, — низкий голос мужчины звучал вкрадчиво и почти усыпляюще действовал на нее, однако Александра, превозмогая слабость, заставила себя едва заметно кивнуть. Но ее усилие опоздало: мужчина уже обратился к своему помощнику. — Лесли, пациентка пришла в сознание, позаботьтесь о ней.

В палату вошла сестра милосердия. Черты ее лица виделись расплывчатыми, а белый халат почти смешивался со стенами, но все же пациентка, вопреки своему изнеможению, смогла различить на ее устах ласковую улыбку.

— С возвращением, Александра.

Казалось, даже сама попытка осмыслить эти слова причиняла боль, сопоставимую с ударом тяжелого молота.

— Вам надлежит отдохнуть. Я навещу вас позднее, когда самочувствие станет лучше, — заверила Лесли, умело сменив иглу. Сестра милосердия торопливо оглядела подопечную, прежде чем покинула палату.

«Проклятье…» — лишь единственная мысль поселилась в голове Александры, после чего пациентка поспешно провалилась в пучину забытья.

Когда она очнулась в следующий раз, головная боль отступила, оставив лишь тупой гул, но тело все равно казалось чужим и не принадлежащим ей. Веки стали легче, но глаза были словно засыпаны песком. Мучительный бред отступил, но терзания все же прекратились. Она перевела взор на собственные руки и поблагодарила Господа, отметив, что тонкие пальцы шевелятся и даже более — она чувствовала, как ее тело возвращается под контроль разума. Какое благоговейное чувство!

Палата, в которой она находилась, была пуста. Александра медленно осмотрелась, отмечая скромные размеры помещения, скудную обстановку и зарешеченное окно. Пустующая кровать, застланная такою же простыней, лишь усиливала ощущение заброшенности и запустения. Мысленно она сравнила этот уголок с тюремной камерой, — хотя судьба, к счастью, и миловала ее от настоящей неволи — однаконезримыйконтрольиневозможностьраспоряжатьсясобойощущалисьеюкакявное насилиенадеедухом.

Собственное имя всплывало в сознании смутно, точно принадлежало кому-то другому. В голове Александры не были ни единого проблеска памяти — как она очутилась здесь, какая беда стряслась с ней? Александра осторожно опустила ноги с кровати, силясь унять дрожь и понять, в чьих стенах она очнулась.

Первое, что она смогла приметить — невероятная, всепоглощающая тишина. И тишина эта столь сильно сжимала виски и сдавливала мозг изнутри, точно женской голове должно было разорваться. И лишь едва различимый писк, доносившийся из коридора, свидетельствовал о присутствии жизни в этом угнетающем месте, являясь спасением для ее терзаемого разума. Полное неведение и зияющая пустота вместо воспоминаний отзывались в груди острой болью. Мысли Александры метались, силясь уцепиться хоть за какую-то догадку, пока она тщетно размышляла о том, что за лекарство текло по ее венам. Александра осторожно поднялась с кровати и подошла к стене, ощупывая ее неровности и скользя пальцами по тонкой трещине, но размышления ее были вынуждены прерваться тихим скрипом двери.

— Вы уже проснулись? Это прекрасно! Как себя чувствуете?

Александра вздрогнула от неожиданности и обернулась к вошедшей: на пороге стояла все та же сестра милосердия, а в руках ее покоились неизвестные лекарства и стакан воды. Во взгляде Александры мелькнули презрение и страх, что не смогло ускользнуть от взора сестры.

— Уверяю вас, я никогда не дам вам ничего, способного причинить вред, — возразила она, стремясь успокоить пациентку, а брови ее удивлено и даже несколько оскорбленно поползли вверх. — Это всего лишь легкое снотворное, дабы избавить вас от бессонницы. Вы плохо спали этой ночью, не так ли?

Александра замерла, охваченная леденящим ужасом.

— Откуда Вам это известно?

— Это есть общеизвестный факт: пациенты, которые только вышли из продолжительного бессознательного состояния, нередко страдают от бессонницы.

— Бессознательного…? — прошептала Александра и невольно сжала пальцы в кулак. Взор ее постепенно затуманивался, приглушая все вокруг, а сознание отчаянно пыталось отгородиться от неприятных слов и от липкого ощущения неизвестности.

— Александра, вам надлежит прилечь и отдохнуть перед процедурой, — мягкий голос Лесли звучал подобно нежному шепоту ветра, но произнесенные слова внушали лишь тревогу. Девушка не желала ни отдыха, ни успокоения — ей казалось, что лучше исчезнуть с этого места, раствориться в воздухе, нежели оставаться здесь еще на миг.

— Ах, это просто насмешка, — с горечью вырвалось у нее. — Вы все здесь… пленники безумия!

Лесли участливо смотрела на Александру, поджав губы в порыве молчаливого сочувствия. Изувеченное тело и надломленный дух пациентки требовали чуткости, и сестра милосердия знала, что от нее потребуется всё ее терпение, чтобы найти верный лад между мягкостью и долгом.

— Если вы продолжите сопротивляться, — голос Лесли приобрел твердость, но не потерял своего тепла, — мне придется вызвать санитаров. Это будет болезненно, но я вовсе не хочу причинять вам страдания.

Она медленно положила свою теплую ладонь на холодное предплечье девушки. Контраст температур обжигал, отзываясь в сознании болезненной, почти противоестественной привязанностью к своему мучителю. Где-то в глубине души еще теплилась надежда, что эта милая сестра с ее безусловной улыбкой может стать не опорой, но хотя бы милостивым палачом в этом мрачном месте. Лесли осторожно возложила руки на ее плечи и мягко, но решительно опустила Александру на кровать. Скованный страхом взор ее столкнулся со светлыми глазами сестры милосердия. Если бы глаза и впрямь являлись зеркалом души, тогда душа Лесли сияла безмятежностью летнего утра, не затронутого тенью лечебницы. В этой чистоте Александре виделось милосердие и нежность. И это чистое ощущение заставляло ее сердце разрываться, она была готова уверовать этому свету.

Вдруг, ведомая инстинктом самосохранения, Александра рванулась в сторону, пытаясь вырвать руку. Однако Лесли оказалась искусно проворнее — ее ладонь крепко сжала запястье пациентки, а игла вонзилась в сгиб локтя, успев впрыснуть часть содержимого. Александра хотела закричать, дернуться, ударить, ее мозг отдавал приказы, но тело, уже отравленное предыдущими дозами, отзывалось лишь вялой дрожью. Лесли же даже не дрогнула, она смотрела на Александру со столь странной, почти материнской нежностью, приглаживая ее бледную щеку. Забывшись, пациентка судорожно схватила сестру милосердия за запястье. Она не осознавала всей силы своего порыва, когда ее ногти въелись в нежную кожу Лесли, оставив глубокие царапины.

Сестра милосердия не обмолвилась даже словом, потому как сознавала свои рабочие обязанности и, кроме того, находилась здесь по благословению Святого Отца, а ее сестринский плат всегда находился под сердцем в качестве знака принадлежности своему призванию.

Волна резкого дурмана накрыла Александру почти мгновенно. Она почувствовала, как ее сознание отделяется от тела, обращаясь клочком тумана. Голова покорно запрокинулась. В угасающем взоре последним ярким пятном осталось лицо Лесли, наклонившееся совсем близко. От ее волос исходил тонкий, едва осязаемый запах ромашек.