Семейная история

Ena Ansol

Семейная история

Малугин

Никифор

Никифор Никифорович Малугин родился в шахтёрском посёлке где-то под Донецком — точную дату никто уже не помнит. Год примерно 1895–1898. Отец — шахтёр, мать — прачка. Дом низкий, глиняный, крыша соломенная, зимой дымила печь, летом трещали цикады. С детства он знал запах угля, вкус пыли во рту и звук, когда клеть опускается в забой — тяжёлый, железный вздох.

Он был не из болтливых. Высокий, широкоплечий, руки как лопаты, глаза тёмные, почти чёрные. Говорил мало, но если говорил — все слушали. Работал в шахте с четырнадцати лет — сначала лампоносом, потом забойщиком. Руки в вечных мозолях, спина в шрамах от обвалов, лёгкие уже к двадцати пяти годам дышали с хрипом. Но он не жаловался. Говорил: «Работа есть работа».

Встретил жену на ярмарке в 1916-м или 1917-м — точно никто не помнит. Она была из зажиточной семьи, но после революции всё потеряла. Красивая до слёз: смуглая кожа, волосы цвета воронова крыла, глаза чуть раскосые — в ней, говорили, была какая-то восточная кровь. Никифор посмотрел на неё раз — и всё. Через три месяца сыграли свадьбу. Скромную: стол накрыли во дворе, гармошка играла, соседи принесли самогон. Жена в белом платье, он в единственном пиджаке — и оба улыбались так, будто знали, что счастье будет недолгим.

Дети пошли один за другим. Десять. Десятеро живых. Дом трещал по швам: крики, смех, слёзы, кашель. Жена держала хозяйство железной рукой — соленья, варенья, корова, куры, огород. Никифор спускался в шахту, поднимался чёрный, как земля, мылся в корыте во дворе и садился есть молча. Иногда, когда дети уже спали, он брал её за руку и говорил: «Ты у меня самая красивая». Она краснела, отводила глаза, но руку не убирала.

В 1920-е годы жизнь стала чуть легче — Никифор получил повышение, стал бригадиром. Но в 1930-е, когда она забеременела одиннадцатым, сил у женщины уже не осталось. Она была измотана: десять детей, дом, огород, вечная стирка. Решилась на тайный аборт. Знахарка или сама — никто не знает точно. Через несколько дней начался жар, бред, кровь. Сепсис. Она умерла быстро — за три дня. Никифор не отходил от неё. Сидел у постели, держал её руку, шептал: «Потерпи, моя хорошая». Когда она затихла, он встал, вышел во двор, закурил и долго стоял, глядя в небо. Потом заплакал — впервые за всю жизнь.

После её смерти он сломался. Запил. Сначала по-тихому — после смены, одну-две. Потом чаще. Соседи видели: идёт с шахты, чёрный, глаза красные, в руках бутылка. Кто-то говорил — от горя. Кто-то шептался — другая женщина, хитрая вдова с соседней улицы, споила его приворотным зельем, хотела забрать дом и детей. Может, и правда. А может, просто не было сил жить без любимой женщины.

Через год-полтора после её смерти Никифор умер. То ли от водки, то ли от туберкулёза, то ли от того и другого вместе. Лёг в постель, кашлял кровью, смотрел в потолок и молчал. Дети сидели вокруг — старшие уже работали в шахте, младшие плакали. Он позвал Валентину — ей было два года — посадил на колени, погладил по голове и сказал: «Ты у меня самая маленькая. Не забывай маму». На следующий день его не стало.

Дети осиротели. Старшие пошли в шахту, чтобы прокормить младших. Шура, старшая сестра, умерла от тифа ещё раньше. Валентину забрала семья сестры мужа. От той жизни остались только несколько старых фотографий — красивые девушки в длинных платьях, мальчики в матросках — и золотой кулон на длинной цепочке да крупная брошь с камнями. Всё, что Валентины не продала и не выменяла.

Никифор не был героем. Не искал славы. Не оставил после себя ничего, кроме десяти детей и памяти о том, как сильно он любил свою жену. Он спускался в шахту каждый день, возвращался чёрный, уставший, но всегда находил силы улыбнуться ей. А когда её не стало — просто не смог жить дальше.

Так и говорят в семье: «Никифор любил жену больше жизни. И когда она ушла — он ушёл за ней».

Умершая жена

Рассказ Елены Валентиновны

Я помню, как бабушка Варвара иногда рассказывала эту историю — тихо, почти шёпотом, когда мы сидели на крыльце в Бердянске, а солнце садилось за море. Она никогда не начинала сразу с главного. Сначала просто смотрела на горизонт и говорила: «Были три сестры… красивые, как картинки». И замолкала. Я сидела рядом, маленькая, и ждала — знала, что дальше будет что-то важное.

Она говорила, что их семья когда-то жила хорошо — не богато, но достойно. Дом с садом, лошади, прислуга. Три дочери — все на выданье, все с длинными косами и глазами, от которых люди отводили взгляд. Старшая вышла за белого офицера. Когда красные пришли, они бежали — сначала в Крым, потом в Польшу. Бабушка показывала старую фотографию: тонкая талия, высокая причёска, жемчуг на шее. «Она пропала, — говорила бабушка. — Может, живёт где-то в Варшаве. Может, уже умерла. Никто не знает».

Средняя — это была жена ее брата, моя родная бабушка. Красавица, смуглая, с волосами цвета воронова крыла и чуть раскосыми глазами. Говорили, в ней была восточная кровь — может, монгольская, может, цыганская. Вышла за Никифора Малугина — шахтёра, крепкого, молчаливого. У них родилось десятеро детей. Десятеро! Бабушка Варвара всегда качала головой: «Как она их всех выкормила…»

А потом — беременность одиннадцатым. Сил не хватило. Бабушка понижала голос: «Она пошла к знахарке… или сама… никто точно не знает. Только через несколько дней её уже не стало. Сепсис. Быстро и мучительно». Никифор любил её без памяти. После смерти запил. Кто-то говорил — от горя. Кто-то шептался — другая женщина споила его приворотом. Через год-полтора умер и он. Дети осиротели.