Эмилия Остен.

Жена-незнакомка



скачать книгу бесплатно

Глава 3

Раймону никогда не снилась война: по всей видимости, ему хватало ее наяву, потому в сновидения она не приходила. Он видел яркие, сочные сны, которые давали ему отдохнуть от того, что происходило в жизни, и с явью обычно имели мало общего. Не приходили в этих снах знакомые люди. Обычно снился лес, или поле, или река. Раймон шел по такому полю долго-долго, слушал песни васильков, глядел, как качаются их синие головки, которые едва ли заметил бы, окажись на этом поле наяву. Но снящиеся ему пейзажи, небесные явления и дома, где никто не живет, оставались выпуклыми и настоящими, привлекали его внимание, заставляли исследовать их. Лишь иногда там появлялся кто-то живой. Однажды Раймону до самого утра снились олени – целое стадо оленей, пасущееся на прогалине в лесу. Он пошел за ними и смотрел, как они пьют воду из звенящего ручья, как солнечные зайчики скользят по их пятнистым шкурам, как блестят темные глаза и дергается мягкое ухо вожака. В конце концов олени ушли, Раймону стал сниться пень с криво торчащим на нем мухомором, и шевалье от досады проснулся.

В последний год, правда, ему иногда виделась женщина – незнакомая женщина, лица которой он никак не мог рассмотреть. Она почти не говорила с ним, но часто ходила рядом, и, вот странно, ее присутствие не раздражало Раймона, привыкшего оставаться хозяином в своих сновидениях. Женщина шла, шурша юбкой, иногда наклонялась над цветами, и тогда Раймон видел узкую спину и волну волос, менявших цвет с переливчато-серебристого до черного. Голос незнакомки вплетался в шаги, и иногда Раймону казалось, что ему удалось проговорить с ней всю ночь, не произнеся ни слова. Кто она – он не знал, да его и не интересовало. Она была порождением его сна, вроде оленей, и исчезала с рассветом.

В ночь после приезда домой она тоже приснилась ему. Сон выдался беспокойный, то жаркий, то холодный. Раймон бродил среди сбрызнутых инеем скал, где когда-то прошла битва. Много лет назад, судя по тому, что щиты поблекли, копья стали трухлявыми деревяшками, а останки павших затянул сизый кустарник. Изредка Раймон видел тусклый блеск костей, обнаженные в вечной ухмылке зубы или полуистлевшую руку, сжимавшую меч. Это место, несмотря на его неприглядность, было странно умиротворяющим, и Раймон ничуть не удивился, когда навстречу ему из-за скалы вышла она. Ее лицо скрывал капюшон, но шелестящий голос звучал по-прежнему: сегодня она сама заговорила с ним.

– Ты должен спать, – сказала незнакомка.

– Я сплю, – ответил Раймон. Из-под капюшона вырывалось ее дыхание, и ему вдруг стало любопытно заглянуть и увидеть, какая она. Он мельком подумал: может быть, это смерть? – но тут же отказался от такой мысли. Смерть уже подходила к нему однажды очень близко и выглядела совершенно не так.

– Ты должен спать еще глубже. Отдыхать, понимаешь? – Незнакомка обошла его по дуге, приблизилась сзади, обхватила руками и положила голову на плечо. Раймон ощутил, что для того, чтобы сделать это, она встала на цыпочки. – Так нужно.

Поверь мне.

– Как я могу тебе верить? – усмехнулся он. – Ты же мне снишься.

– Я настоящая, – усмехнулась она в ответ, – это ты себе снишься.

Раймона так огорошила эта мысль, что он проснулся. Исчез скалистый остров посреди замерзшей равнины, шорох плаща незнакомки и желтозубые улыбки мертвецов. Остался смутно знакомый потолок (ах да, это спальня в родном доме!), скрип ставни и влажная, дышащая сквозняками ночная тьма. Раймон повернул голову и увидел Норбера, заснувшего на стуле рядом с постелью хозяина. Слуга похрапывал, откинув голову назад, кадык выступал на небритой шее, будто холм среди поля. Одинокая свеча, стоявшая на столике у изголовья кровати, почти умерла и бросала жалкие отблески в зеркало, висевшее на противоположной стене. Единственный островок света среди непроглядной тьмы, который скоро исчезнет. Чтобы не видеть этого, Раймон закрыл глаза и уснул снова. На этот раз ему приснилась земляника, крупная, давно созревшая и росшая на прогалине уверенно и густо.

Когда он открыл глаза уже после земляники, ночь все так же окружала его, Норбер спал, даже позы не сменив, а вот свеча стала другой – новая, еще не оплывшая, она горела ярко и ровно. Раймон повернул голову, но никого не было в темноте вокруг. «Это бред, – сказал он себе, – я устал, я брежу, мне привиделось». Раймон не верил ни в ангелов, ни в демонов, что приходят к кровати, – вернее, полагал, что им и без этого есть чем заняться. Он устал спать на спине, медленно, осторожно повернулся на бок и закрыл глаза.

Раймон проснулся с ясной головой какое-то время спустя; какое именно – он не понимал, но солнце окрашивало спальню вечерними бархатными цветами. Норбер возился у сундука, перекладывая там вещи и что-то напевая негромко – слуга обладал неплохим музыкальным слухом и сносно владел лютней, а потому часто развлекал хозяина и его друзей у походного костра. Даже Гассиону нравились незамысловатые песенки Норбера, а герцог, услышав их пару раз, обронил:

– Да этот парень у вас талантлив, Марейль, не позвольте ему умереть прежде, чем умрете сами, – скучнее будет сражаться!

У герцога было своеобразное чувство юмора, но тут Раймон с ним согласился – Норбер, которого он знал всю жизнь, являлся практически незаменимым.

Услышав, что хозяин пошевелился, слуга повернулся к нему.

– Ваша милость?

– Уже вечер? – осведомился Раймон, садясь и откидывая одеяло. В комнате пахло травами, словно на лугу. Так вот почему ему снился луг.

– Вечер, – кивнул Норбер и добавил со вздохом: – Вечер третьего дня, как мы приехали.

Раймон замер.

– Я столько проспал?

– Да, ваша милость. Но это к лучшему. Я перевязывал и давал вам напиться отвара – думаю, что…

– Что в доме? – перебил его Раймон. Слуга пожал плечами.

– Я сказал, что вы желаете уединения после долгой дороги. Никто не решился беспокоить вас. Но мадам говорила, скоро придут арендаторы, в округе уже прослышали, что вы возвратились. Обычно она говорит с ними сама, но они захотят видеть вас…

– Ты познакомился с моей женой? – Раймон дотянулся до кубка, в котором – вот невезение! – оказалось не вино, а чистая вода. Он все равно выпил, и стало лучше. – Она приходила сюда?

– Я ее не впускал.

– Хорошо.

Ему казалось, что Норбер чего-то недоговаривает, однако сейчас не время это выяснять. Три дня проспать, шутка ли! Нужно спуститься к ужину. Если его по-прежнему подают в этом доме, конечно.

– Норбер, подготовь мне одежду и скажи ее милости, что сегодня я присоединюсь к ней за ужином. Арендаторов пока можно не приглашать.

– Ваша милость, может…

– Норбер.


Он медленно спускался по лестнице, касаясь рукой перил. Эти перила, когда дед велел их пристроить, казались чужеродным организмом, незнамо как очутившимся в средневековом зале. Камень, камень и только камень – вот как полагали воинственные предки. Но времена менялись, на смену воинственности приходила бесшабашность, на смену романтическому напору – галантность. Симон де Марейль приказал построить эту лестницу, непременно с перилами, чтобы как в этих остробашенных новых замках, и строители нехотя подчинились. Им платили звонкой монетой, так что потрудились они на славу. Гладкое дерево изгибалось, словно кошка под ласкающей рукой, а резные столбики придавали лестнице некоторую игривость. Раймону нравилась лестница – в ней он обнаруживал тот легкий налет нелепости, без которой немыслима настоящая жизнь.

В гостиной его ждали. Две женщины при виде шевалье де Марейля сделали реверанс – как тогда, в прихожей, только теперь он видел их гораздо отчетливее. Раймон переводил взгляд с одного лица на другое: которая тут его жена? Кажется, вот эта, помоложе. А может быть, и нет. Потом он вспомнил, что Жанна де Кремьё – блондинка, и задачка разрешилась сама собой. Хорошо, что не вторая, чье лицо обезображено оспой.

Раймон поклонился, прошел в гостиную и поцеловал руку сначала супруге, потом второй даме. Тут он вспомнил о ней – конечно, жена писала, это компаньонка, Элоиза де Салль. Вдова, кажется.

Повернувшись к Жанне, Раймон произнес:

– Я прошу извинения, что не приветствовал вас должным образом раньше.

– Не стоит, ваша милость. – Жена еле заметно улыбалась – вроде уголки губ не приподняты, а улыбка на них живет. – Мы понимаем, что вы проделали долгий путь и хотели после него побыть в одиночестве. Но я рада, что сегодня вы решили присоединиться к нам.

Раймон кивнул. Как себя вести с нею, он не думал, и вообще испытывал сложное чувство. С одной стороны, эта женщина ему почти не знакома – он и видел-то ее всего один раз и сейчас убедился, что накрепко забыл ее лицо. Настоящая Жанна оказалась непохожа на ту, которую он помнил. С другой стороны, именно эта изящная ручка выводила все строки, что Раймон читал при неверном свете фонаря, сидя в шатре у Гассиона, или у костра, или же в собственной палатке, когда удавалось ее поставить. Строки, которые ему нравились, потому что были глубоки и вместе с тем легки, и оставляли приятное послевкусие. Два этих образа следовало совместить, ведь придется провести вместе с женой какое-то количество времени. Раймон поморщился. Ему не хотелось вспоминать о неприятностях, однако не помнить он не мог.

– Вы, должно быть, мадам де Салль, – обратился он к высокой темноволосой женщине, смотревшей на него со спокойным любопытством. – Я не помню вас. Свадьба проходила в спешке.

– О, в такой, что немудрено, ваша милость. – У нее был глубокий голос и яркие зеленые глаза благородного изумрудного оттенка. Если бы не оспа, оставившая россыпь отметин на бледной коже, мадам де Салль, пожалуй, считалась бы красивой женщиной. – Я прощаю вас, хотя вы и не просили у меня прощения.

Остра на язык, отметил Раймон. Неплохо. Он не любил скучных женщин и надеялся, что жена чему-то научилась у компаньонки. Или наоборот.

– Видите, как хорошо получилось, – произнес он, слегка наклонив голову. – Все уже прощены, хотя ни я не просил об этом, ни вы, и мы даже не успели обратиться к Богу. Вечер начался удачно.

Жанна издала короткий смешок, который в обществе бы не одобрили – но она и не перед королевой так засмеялась, а перед компаньонкой и супругом. Раймон снова перевел взгляд на жену.

Хороша, подумал он. Невысокая, тонкая, Жанна в своем темно-голубом платье казалась настоящим гимном свежести и юности. Сколько ей было лет, когда Раймон женился на ней? Двадцать два, кажется. Поздний цветок, давно ему обещанный. Сейчас ей двадцать четыре. На свадьбе она выглядела бледной и поникшей, а может, так показалось из-за вуали и тусклого света в часовне. Сейчас деревенский воздух сотворил с Жанной чудо: ее кожу тронул загар, ее васильковые глаза весело блестели, и она стала как будто даже выше ростом. Наверное, надевает туфельки на каблуке.

– Что ж, мадам, я читал ваши письма, и вы уверяете, будто наши земли процветают. – Раймон не знал, о чем бы куртуазном с ней заговорить, он совсем отвык от светских бесед, а потому завел речь о привычном. – Мой слуга сказал, будто ужин в этом доме подается по-прежнему.

– Разумеется. – Если он и был ей смешон, этой белокурой утренней фее, она ничем этого не показала. – И столовая там, где вы ее оставили, сударь. Мы можем пройти туда.

Раймон еще помнил, как сопровождать к столу сразу двух дам, и многозначительно выставил локти; две ладошки порхнули на его рукава. Забытые цветочные запахи, шуршание юбок, покачивание прядей, искусно выбившихся из прически, – все это вдруг всколыхнуло в нем воспоминания. «Когда я успел стать таким старым, что обычная жизнь кажется мне смешной и нелепой? Возможно, Гассион был в чем-то прав».

В столовой произошли некоторые изменения. Длинный стол, за которым ужинали поколения де Марейлей, оказался сдвинут к стене и украшен тремя вазами со свежими цветами. Он смотрелся, словно вооруженный до зубов ветеран, которому на шлем хохочущая деревенская девушка нацепила венок. А к ужину был накрыт другой стол – небольшой, круглый, застеленный белоснежной скатертью и придвинутый ближе к камину. Здесь Раймон увидел и свое любимое кресло.

– Вы устроили перестановку? – уточнил он очевидное.

– Я не рискнула вовсе выселить старый стол, – покаялась Жанна, – но да. У нас редко бывают гости, а когда приезжают, нам достаточно этого стола. И удобнее беседовать, сидя в кругу, верно? – Она заглянула ему в лицо. – Или вы недовольны?

– Мне все равно, – сказал Раймон чистую правду.

Кажется, супруга ждала от него иного ответа, однако другого у Раймона не имелось – ему действительно было безразлично. Он усадил дам и уселся сам, поближе к живому теплу, идущему от камина. Как Жанна угадала, что ему нравится сидеть тут? Впрочем, не имеет значения. Он здесь ненадолго.

Глава 4

Жанна позвонила, и тут же принесли первую перемену блюд. Слуги, которых Раймон не видел больше двух лет, остались прежними и приветствовали хозяина со всем возможным почтением. Он отвечал на приветствия, но смотрел не на слуг, а на Жанну, сидевшую очень для него удачно: пламя в камине освещало ее, и еще достаточно было летнего света, льющегося в открытое окно. Гардины лениво шевелились, словно сонные рыбы на дне прозрачной реки.

За время, прошедшее с их последней встречи, Жанна изменилась столь сильно, что впору ее не узнать. Впрочем, Раймон не мог поклясться, что хорошо ее запомнил тогда. У него всегда была плохая память на лица. Вот детали он запоминал превосходно, любил сравнивать цвета и формы, а человеческие лица, изменчивые, зачастую невыразительные, не представляли для него особого интереса. Раймон привык убивать, и это заставляло его обесценивать тех, с кем он сталкивался. Сегодня вы друзья, завтра враги – от привязанностей только хуже, привязанность – слабость. И он не помнил слабых.

Та Жанна, на которой он женился в плохо освещенной часовне, сильной не была. Ему так показалось. У нее было отстраненное личико и вялые руки. Она боялась Раймона до дрожи, боялась так, что не поднимала глаз и норовила ссутулиться, а это нелегко было проделать в жестком свадебном платье. Молодой супруг стоял рядом с нею, принимая поздравления, и тоскливо думал о грядущей ночи. Раймон никогда не любил первым срывать цветок, предпочитая женщин опытных, которые если и трепетали при виде него, то столь искусно, что это вызывало интерес. Какой интерес может случиться с Жанной де Кремьё, деревенской девочкой из глуши близ Руана? И как объяснить ей, что то, что Раймон собирается с нею проделать, – не долг, а удовольствие, если знаешь тонкости? В присутствии семьи невесты даже несколько дней не подождешь, любопытные слуги разнесут вести о том, скреплен в спальне брак или нет.

Гонец от Гассиона оказался спасителем. Этот почти что архангел принес весть, размахивая ею, будто лилией. Лилия там имелась – на печати, и Раймон разворачивал свиток с облегчением.

Теперь деревенская девочка Жанна, окрепшая и веселая, сидела неподалеку и улыбалась так незаметно, что Раймон не был уверен, действительно ли поймал эту улыбку.

То, что жена интересней, чем кажется, он понял, когда получил от нее первое письмо. Его привезли в ставку герцога и вручили шевалье де Марейлю, и он, слегка недоумевая, развернул послание с его собственным гербом на сургуче. В вежливых, но не замаранных излишней цветистостью выражениях Жанна слала супругу привет, пожелание здоровья и удачи, а также рассказывала о своем переезде в Марейль и первых от него впечатлениях.

Письмо на восьми листках, исписанных крупным почерком, Раймон прочитал один раз, а потом второй. Он никак не мог понять, почему это сделал. Полезных сведений там содержалось не так чтобы и много. Однако описание, как по дороге у кареты треснула ось и мадам де Марейль с компаньонкой пришлось шагать пол-лье по пыльной дороге, оказалось столь живым и проникнутым юмором, что Раймон невольно увлекся. Стиль Жанны что-то ему напомнил, и он никак не мог понять, что. До сих пор не понял.

– Ваша милость?.. – Супруга смотрела на него невозможно синими глазами. Кажется, он пропустил какой-то вопрос.

– Прошу прощения, мадам. Я задумался.

– О, это я прошу прощения, что прервала ход ваших мыслей.

– Не стоит. – В светские игры Раймон играть не собирался. Все эти кружева бесед – пустая трата времени. – Повторите, прошу вас.

– Я говорила о том, что завтра в Марейль придут арендаторы, – безмятежно ответила Жанна, цепляя кусочек копченой рыбы на серебряные зубья вилки. – Слухи летают по округе, словно бабочки, и ваш приезд не остался секретом. Конечно, за два года эти люди смирились с тем, что им придется иметь дело со мной, однако явление хозяина для них – что-то вроде сошествия Господа с небес. Я так поняла по их письмам, – вздохнула она. Раймон внимательно следил, как она жует рыбу. – Я выговорила для вас отсрочку, но, боюсь, завтра…

– Я понял вас, мадам. Что же, я приму их.

– И еще барон де Феш непременно приедет к обеду.

Видя, что ее лицо осветилось при этом, Раймон удивленно спросил:

– Бальдрик бывает здесь?

– О да. Не так часто, как мог бы, ведь до его дома совсем недалеко, но… Барон редко покидает его. – На лице Жанны отчетливо читалось сочувствие. – Хотя мы всегда рады его видеть.

– Он приехал представиться вскоре после того, как мы сами перебрались в Марейль, – добавила мадам де Салль. – И, конечно, очень помог нам и развлек.

В ее словах, вроде бы нейтральных, Раймону почувствовался невысказанный упрек, и ответил шевалье скорее на него, а не на то, что компаньонка произнесла:

– Значит, вам не хватало развлечений.

– Упаси Господь, – проговорила Жанна с таким выражением, что Раймон непонимающе на нее уставился, – о каких развлечениях может идти речь, сударь? Вы были на войне, я занималась своими обязанностями, Элоиза мне помогала. Теперь вы вернулись, хотя я и не знаю, надолго ли. – И она посмотрела на него вопросительно.

Конечно, супруга желает знать, как долго муж будет освещать своим присутствием ее одинокую жизнь. Раймон вдруг почувствовал себя старым и очень-очень усталым; чтобы изгнать это постыдное чувство, он ответил сухо:

– При первой возможности я вернусь в ставку герцога Энгиенского, мадам. Мне нужно дождаться приказа.

– Ах, приказ! – Жанна кивнула так, будто что-то в этом понимала, и Раймон немного разозлился на нее – на ее уверенность, ровный голос, выбившиеся из прически пряди, которые отвлекали его внимание. – Конечно. Но какое-то время вы пробудете здесь. Возможно, у вас имеются пожелания?

Раймон моргнул. С тех пор, как он приехал в Марейль, на него постоянно наваливаются забытые ощущения – мирная жизнь, женщины, простые слова, пожелания… Все это так непохоже на то, с чем он свыкся, что прилипло к его шкуре как репьи. Раймон не испытывал уверенности, что хочет погружаться в этот солнечный мир серебряных вилок, легкого смеха и живых цветов в вазах. Он обвел взглядом комнату: за столом хорошее укрытие, если вдруг ворвутся враги, и еще есть второй выход, кажется в большую гостиную, а оттуда на ступеньки, ведущие в сад. Если сад еще там…

– А что с садом? – спросил Раймон. Женщины переглянулись, затем Жанна ответила:

– Мы немного облагородили его, садовник подстриг кусты и кое-где разбил новые клумбы, однако в остальном сад остался неизменным. В прошлом году подновили внешнюю стену. Там несколько камней выпало из кладки.

– Хорошо.

– Я отправляюсь в свою комнату, – вдруг произнесла мадам де Салль и поднялась, остановив жестом Раймона, собиравшегося встать вместе с нею. – Нет-нет, не стоит меня провожать, я отлично знаю дорогу.

– Элоиза, ты мало ела, – упрекнула ее Жанна.

– Кто совсем мало ел, так это твой супруг, – фыркнула компаньонка, направляясь к двери. – Приятного аппетита, шевалье.

Дверь стукнула. Заглянувший слуга убедился, что хозяевам он не нужен, и снова исчез. Жанна посмотрела на тарелку Раймона, где лежала такая же, как у нее, печальная копченая рыбина.

– Это хорошая рыба, сударь. Она и не мечтала о чести быть съеденной вами, когда плавала в реке.

– Не сомневаюсь, – ответил Раймон, глядя не на рыбу, а на жену. Она, верно оценив его взгляд, отложила вилку и чуть откинулась назад, давая себя рассмотреть. Некоторое время стояла тишина, а потом Жанна сказала просто:

– Я рада, что вы дома.


Она смертельно его боялась.

Казалось бы, что страшного – почти незнакомый человек, приехавший с войны, да еще и нездоровый. Трехдневный сон, спровоцированный правильно подобранными травами, явно пошел на пользу, однако за три дня раны не лечатся. А те, что в душе? И есть ли у Раймона в душе раны, или она полностью закостенела?

И, если уж на то пошло, какое ей, Жанне, до того дело? Она должна выполнять свои обязанности – и только. Для этого она здесь.

Зачем его бояться?

Она боялась.

Ей не нравился его взгляд – то жесткий и внимательный, то странно рассеянный, как будто Раймон прислушивался к голосам внутри себя. Или к пустоте. Барон де Феш однажды сказал, что война может выжечь человека изнутри не хуже пожара, и, что самое страшное, человек может даже не заметить этого. Он будет ходить, говорить и по-прежнему считать себя живым, однако на самом деле он находится между жизнью и смертью, постоянно тасуя их, то даря, то отнимая. Человек – не Бог, говорил барон. Это может оказаться человеку не по силам.

Впрочем, де Феш тут же добавлял, что есть люди, рожденные для войны, и Раймон де Марейль – один из них.

Может, поэтому ей так страшно. Жанне совершенно не нравилась война, не нравилось, что люди убивают друг друга тысячами, дабы доказать свою правоту. И ладно персоны, облеченные властью! У них споры на государственном уровне. Но ведь за ними идут другие люди, которые могли мирно жить дома и растить детей, целовать жен утром и на ночь, собирать мед, чинить сапоги, танцевать на балах. Эти люди идут за другими, желающими славы или выгоды, и превращаются в мертвое мясо, о котором Жанне даже задумываться не хотелось. Она никогда не видела массовой смерти и надеялась не увидеть.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

сообщить о нарушении