Глубина шума

Елизавета Дорогая

Глубина шума

Глава 1

Который час я уже сижу над этой чертовой записью. Заказчику снова что-то не нравится – одна нота, которую я то убираю, то возвращаю, пока он не устанет играть в продюсера. Похоже, их цель – выжать максимум из гонорара, а не получить трек. Пять лет в Беркли, чтобы сводить звук для малобюджетных документалок? Мечта, твою мать.

Ничто, казалось, не могло поднять моё настроение – оно просто на дне. И тут в дверь позвонили. Наверное, это курьер с моим обедом-ужином. Не раздумывая ни секунды, я вскочила, распахнула дверь... Но за ней оказался не парень в жёлтой куртке, а пожилой мужчина в выцветшем пальто. На голове – странного покроя фуражка, как у геологов или инженеров из старых фильмов. Лицо – сухое, почти серое, как старая фотография, но глаза они были яркими, почти светящимися. Он молча протянул мне обернутый в крафт-пакет свёрток с конвертом. Руки его дрожали, но не от старости – от чего-то другого, будто бы от напряжения. Он что-то бормотал на немецком или, может, на голландском. Увидев мою каменную мину, он спросил:

– Веста Крайнова?

Я кивнула. Незнакомец протянул мне свёрток, слегка поклонился и направился к лифту.

Растерявшись, я автоматически выпалила единственную фразу, которую знала на немецком:

– Danke, auf Wiedersehen.

Он обернулся и почти незаметно улыбнулся. В этой улыбке было что-то... печальное. Или мне показалось. Но уже через секунду всё моё внимание поглотило то, что он оставил.

Я захлопнула дверь, отложила конверт на комод и принялась разворачивать свёрток. Внутри оказалась аудиокассета – самая обычная, разве что чуть стёртая временем, с надписью «Октябрь 1987». Такими сейчас пользуются разве что фетишисты аналогового звука. Удачное совпадение – у меня есть и магнитофон, и соответствующий фетиш. Подобные записи частенько попадают ко мне странными путями: песни-самоделки, плёнки с чердаков, голосовые послания мёртвых родственников. В основном – мусор, но иногда попадается нечто интересное. Неожиданно стоящее.

Я вставила кассету в проигрыватель. Сначала – тишина. Потом – низкий гул, как будто кто-то тянет звук из-под земли. Беспорядочные колебания, никакой логики... но тело отреагировало раньше головы. Вибрация прошла по позвоночнику, что-то внутри дрогнуло – как при неожиданной радости, восторге, влюблённости. Возникло чувство на грани паники и экстаза одновременно.

Когда запись закончилась, всё стихло. И эффект эйфории исчез – будто выключили свет. Я потянулась было нажать play снова, но вовремя остановилась. Плёнка может износиться. Надо ее срочно оцифровать.

***

Как ни странно, на эквалайзере запись почти не отображалась – едва заметные колебания, почти прямая линия. А в груди в этот момент шёл такой глухой звук, будто где-то внизу, под полом, пролетал самолёт. Когда я наконец полностью оцифровала плёнку, ее можно было послушать подольше. Обычно я быстро выхватываю из трека несколько фрагментов, которые хочется «посмаковать» – но не здесь. Я не могла выделить те цепляющие моменты, ни одной логической точки. Эта запись не поддавалась привычному анализу. Чем дольше я слушала, тем яснее ощущала: это не набор звуков, а структура, цельная и замкнутая. Внутри неё был намеренно заложенный узор. Я не знала, как описать это иначе.

Из дум меня вывел курьер, который всё-таки принёс мою еду, и я заставила себя сделать перерыв. Но мысли никак не отпускали. Композиция будто застряла в груди – не в голове, не в ушах, а физически внутри меня, как если бы сердце хотело вытолкнуть этот звук наружу.

Поев, я вернулась к работе. Попробовала изменить высоту звука, темп, обрезать или передвинуть отдельные фрагменты – но всё было бестолку. Запись словно сопротивлялась. Менялась визуально, но звучала всё так же. В этот момент мне в голову пришло: а что, если не разрушать этот гул, пытаясь разобрать его на отдельные составляющие, а встроить его в готовую музыку? В итоге я сделала из неё басовую основу, добавила пэд, немного синтезировнных струнных – и трек был готов. Вышло вроде бы стандартно, как одна из тысяч эмбиент-композиций, которые можно услышать на популярных стриминговых платформах. Но внутри было сокрыто нечто иное. Не то, что слышалось – а то, что ощущалось. Манящее. И одновременно – отталкивающее, как взгляд из темноты.

На улице уже светало. Самое время опубликовать трек и, по вампирскому расписанию, лечь спать. Лёжа в постели, я снова услышала этот низкий гул. Подумала, что просто забыла выключить звук на компьютере. Но утром

Компьютер был выключен.

Кассета лежала на столе.

А звук – всё ещё был во мне. Он не играл, он жил. И во сне подсознание пыталось мне об этом закричать.

Глава 2

Сон начался с падения. Не телом – сознанием. Будто меня вывернули изнутри и сбросили куда-то вглубь темноты.

Я открыла глаза, а вокруг только железный лифт. Ржавый, узкий, пахнущий мокрым металлом. Он гудел не как машина, урчал как живое существо: с каждым метром – громче, тяжелее. Будто кто-то дышал сквозь стены. Пол вибрировал, гул подбирался к позвоночнику, звенел в зубах.

Лифт наконец спустился и двери раскрылись.

Я вышла в тоннель – узкий, бетонный, будто построенный не для людей. В конце – массивная дверь. Стальная, с трещинами, облепленная рыжими пятнами ржавчины. На ней кто-то выцарапал:

«НЕ ПОВТОРЯТЬ. НЕ БУДИТЬ»

Я еще не успела до нее дотронуться, как дверь открылась сама.

Внутри – обычная комната. Пыльная, с аппаратурой, которую время проело до микросхем. На одном из столов стоял магнитофон с мигающим на нем «Repeat». Немного мешкая, я все же осмелилась подойти к нему и нажала на манящую кнопку. Пленка закрутилась, а из динамиков пополз гул. Глубокий, протяжный, вязкий, как затхлое болото. Потом начали добавляться другие инструменты, и я поняла, что это моя композиция, но прокрученная наоборот.

Вокруг замигали красные лампы. По стене поползла тень, так чудовищно вытянутая, как если бы её рисовал не свет, а тьма.

Тень шептала. Её голос звучал как зажеванная плёнка:

– Его нашли слишком рано. Но он не исчез. Он копится. Ты – продолжение звука.

Тень дотянулась до моей груди – и я начала звучать. Словно что-то запустилось в диафрагме – и начала играть музыка. Не на магнитофоне. Не в комнате. Во мне.

Я проснулась, задыхаясь. А в ушах всё ещё звучала старая, искажённая запись из шахты. Та, что я услышала только вчера, но уже знала наизусть.

***

Меня накрыла навязчивая, почти болезненная тяга включить трек ещё раз. Без умывания, без кофе – я, как под гипнозом, села за компьютер, открыла последние аудиозаписи и нажала «плей». Снова – эйфория и последующее внезапное, холодное отторжение. Музыка прожигала меня насквозь, оставляя внутри странное послевкусие, будто вдохнула нечто чужое.

За окном уже сгущался вечер. За это время композицию успели послушать сотни людей – я узнала об этом по шквалу отзывов, который обрушился на мою страницу. И каждый новый комментарий действовал, как укол адреналина:

«Во сне я оказалась в лифте – бесконечном, ржавом, и он вёз меня куда-то вниз, в бездну. На всех этажах красный свет и гул, который вибрировал в каждой части тела. Когда проснулась – гул остался. Внутри. И теперь не уходит».

«Я видел узкий тоннель и металлическую дверь с надписью: "НЕ ПОВТОРЯТЬ". Звук был точно из твоей песни. Словно он выедает что-то светлое внутри, оставляя только холод и тьму. Меня тошнит, но я хочу слушать снова. Что это?»

«Меня не пугают хоррор-записи. Но здесь всё иначе: эта композиция будто знает, что с тобой делать. Пэд, бас и этот шепот Особенно момент, когда появляются струнные и всё начинает звучать в обратную сторону. Я очнулся с ощущением, что все еще слышу музыку, хотя она уже давно была выключена».

Я откинулась на спинку стула. Пальцы дрожали. Губы пересохли. Люди видят то же, что и я. Один и тот же сон, одни и те же слова. Но этого не может быть. Возникло чувство, что эти сны не были просто ночными грезами или каким-то продуктом воспаленного после работы мозга. Это не сон. Это что-то другое. Глубже. Будто что-то древнее, копошащееся в глубине общечеловеческого сознания, начало пробуждаться. А затем – ещё один удар. Я открыла почту. Там было письмо от заказчика, которому я, похоже, в спешке по ошибке отправила не тот трек:

«Привет. Слушал последнюю версию. Это... что вообще такое? Мы же не договаривались на зловещий шёпот. Это инсталляция? Психоаудио? Или ты серьёзно? Не хочу лезть с обвинениями, но, если разыгрываешь – предупреждай. Я не спал всю ночь».

Шёпот? В каких-то комментариях про него тоже писали, но в песне его не было. Я сразу скачала файл из письма. Воспроизвела. Только музыка. Только гул. Никаких голосов. Но в голове всплыла фраза из сна – точная, леденящая нутро: «Ты – продолжение звука».

Комментарии продолжали поступать. Люди писали, что у них начиналась бессонница. Кто-то жаловался на головные боли и тошноту, кто-то – на панические атаки. Один пользователь даже прислал голосовое сообщение, где кричал, что «его разум больше не его». Другой угрожал расправой. Меня даже просили «снять это с платформы, пока не поздно».

Я вся дрожала. Грудная клетка будто вибрировала, пот стекал по шее. Стало трудно дышать. Возникло ощущение дежавю. Как будто всё это уже случалось. Что за гул звучит в этом треке? Почему он так впивается в человеческое сознание? Надо бы найти своего вчерашнего посыльного и все у него узнать, на вахте должны были остаться записи о нем.

Я накинула пальто прямо на пижаму и вылетела в коридор. По лестнице, через два пролёта вниз. Консьержка сидела за столом и лениво помешивая чай в кружке с облупленной эмалью. Телевизор фоново гремел новостями.

– Простите – я едва переводила дыхание. – Вчера часов в семь ко мне приходил мужчина. Лет под семьдесят. Высокий, в сером пальто. Он не представлялся?

Женщина прищурилась и посмотрела на меня поверх очков.

– К тебе? Вчера? Я тут просидела до десяти вечера. Не было никакого мужчины. Ни по домофону не звонили, ни в журнале не расписывались.

– Может на лифте

– И на лифте не поднимался никто. Я бы услышала. Там мотор гремит, как трактор. Да и камеру, если хочешь – глянь.

Я подошла к старенькому монитору с зернистым изображением. Консьержка перемотала запись, показала вчерашний вечер.

На кадрах ничего, будто этой встречи и не было, только доставщик еды ближе к полуночи. У меня началась паника. Будто я сошла с ума.

– Девонька, ты себя береги. Не надо ночью всякую жуть смотреть, – мягко сказала вахтерша. – А то и не такое почудится.

Если его не видела камера, не заметила консьержка То встает вопрос, был ли он вообще? И, главное – как у меня тогда оказалась запись?

Я побрела в сторону своей квартиры, но тут вспомнила о том, что еще было в том крафтовом пакете. Зайдя в квартиру, я лихорадочно огляделась. На комоде лежал забытый мною конверт. На нём было написано: «Для Весты». Разорвав бумагу, я обнаружила внутри записку и пожелтевший, порванный по краям документ, явно переживший не одно десятилетие. Старый еще напечатанный на машинке. Стенограмма, диалог или интервью.

– Зачем вы отправили туда учёных?

– Чем глубже опускались шахтёры, тем чаще сходили с ума.

– В чём это выражалось?

– Галлюцинации. Навязчивые сны. Они слышали гул, даже когда спали.

– Но вы же записали его?

– Да. Мы хотели услышать, что говорит Земля.

– И что вы услышали, товарищ Крайнов?

– Что она уже с кем-то разговаривает. Но не с нами.

А на обратной стороне записки, размашисто, будто от руки: «Отнеси его туда» и координаты.

Глава 3

Конечно, мысли о Крайнове не отпускали меня. Имя в стенограмме жгло мозг, как ожог. Я почти не сомневалась – это не случайность. Запись пришла ко мне не просто так. Но если это шутка, то чудовищно злая.

Отец был гением в области акустики. Его называли «человеком, который слышал больше». Но завершил он свою жизнь в психиатрической клинике на севере – в особом закрытом отделении, куда не пускают даже родственников. Мы узнали об этом лишь из сухой телеграммы. Мама билась, писала письма, умоляла – всё без толку. След отца просто исчез, оборвался навеки. Я видела его в последний раз в 1987 году – в том самом году, когда была сделана эта чёртова запись.

Последующие двое суток слились в один нескончаемый поток тревоги. Я почти не спала, а когда засыпала – меня разрывали кошмары: шахты, коридоры, двери по которым растекается кровь, и пульсирующий звук, будто сама земля вздыхает. Всё внутри зудело от одной мысли: я должна туда спуститься. В ту шахту. Она зовёт. Не как человек – как нечто первородное, древнее, лишённое языка, но не воли. Обратного пути больше нет. Звук уже вошёл в мой мозг, в душу. Теперь он ведёт мое тело.

Координаты из записки указывали на давно заброшенную шахту в соседней области. Даже на спутниковых снимках её ещё можно было разглядеть во всех подробностях –ржавые постройки, заросшие отвалы породы и чёрное пятно входа. Дорога предстояла долгая, поэтому я наскоро собрала рюкзак: запас воды, фонарик, батарейки, пауэрбанк, немного еды и кассетный магнитофон.

Путешествие началось с электрички. В общих вагонах всегда царит особая атмосфера – место, где на несколько часов пересекаются совершенно разные жизни. Туристы с огромными рюкзаками, возвращающиеся домой дачники, молодые семьи с детьми, студенты, едущие в большие города, рабочие после смены, пенсионеры с сумками-авоськами. Одни куда-то торопятся, смотрят в окно с надеждой, другие уже перестали куда-то спешить.

В дороге мы редко запоминаем названия населенных пунктов или имена попутчиком. В памяти остаются наши собственные ощущения: это могут быть прекрасные леса, наблюдаемые с катамарана или байдарки; запах теплого асфальта вперемешку с ароматом шашлыка; незабываемый вкус горячего чая из термоса, когда удалось зайти погреться в палатку во время дождя. И, конечно же, звуки. Наверное, поэтому я всегда обращаю внимание именно на них. Работа давно превратила это в привычку.

Почти весь вагон ехал в наушниках. На первый взгляд – ничего необычного. Сейчас так ездят почти все. Но спустя какое-то время меня начало беспокоить другое.

Сначала мальчик через проход стал отбивать пальцами ритм по подоконнику. Затем женщина напротив начала постукивать ногтем по стеклу. Чуть дальше пожилой мужчина покачивал носком ботинка, словно под музыку, слышимую только ему. Я не сразу придала этому значение. Люди постоянно что-то напевают, барабанят пальцами или качают ногой.

Пока не поймала себя на том, что уже знаю этот ритм. Слишком хорошо знаю.

Я закрыла глаза и мысленно прокрутила запись. Всего несколько секунд. Потом снова прислушалась к вагону.

Совпадение.

Ещё одно.

И ещё.

Тот самый размер. Те же паузы. Те же едва уловимые акценты, которые я сама оставила в композиции. По спине пробежал холодок.

Некоторые пассажиры вообще сидели без наушников. Они читали книги, смотрели в окно, разговаривали друг с другом – и всё равно бессознательно отбивали этот ритм пальцами, ладонью или качались в такт. Никто из них словно не замечал, что делает. Или замечала только я?

***

После электрички был автобус. Я убеждала себя, что всё увиденное – лишь игра воображения, последствия бессонницы и бесконечных мыслей о кассете. Но стоило мне занять свое место (правда у прохода, так как в последний момент даже на пригородные автобусы не остается билетов), как ощущение вернулось.

Рядом со мной сидел молодой парень. Худой, небритый, с болезненно бледным цветом лица. Под глазами у него были тёмные круги, словно он не спал несколько дней. На голове – большие полноразмерные наушники, может даже мониторные, он был похож на музыканта или звукаря. Правда спросить его я так и не осмелилась. Почти всю дорогу он не двигался, только смотрел в окно потрескавшимися губами беззвучно отшлёпывал ритм.

Я бросила взгляд на экран его телефона. Там был мой трек, включённый на повтор. У меня пересохло во рту. Парень вдруг медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня. Глаза его казались пустыми, словно глазницы мертвеца, в которых давно не осталось ни страха, ни боли, ни вообще чего-либо человеческого.

– Вы тоже слышите его? – тихо спросил он.

– Кого?

Он едва заметно улыбнулся.

– Гул.

После этого снова отвернулся к окну и больше не произнёс ни слова.

Весь остаток пути мне казалось, что автобус покачивается не на выбоинах дороги, а в такт той самой записи. Неужели это и есть начало? Какая-то музыкальная чума, которая распространяется не через кровь и не через воздух, а через звук.