Елена Семёнова.

Во имя Чести и России



скачать книгу бесплатно

На одном из вечеров он повстречался с Варварой Григорьевной Никольской и ее вечно занятым своими государственными мыслями мужем, едва удостоившим Михаила взглядом. Варвара же Григорьевна была, как всегда мила и радушна. Но это радушие лишь раздражало Борецкого, ибо она расточала оное на всех, а Михаил желал куда большего.

Эта женщина не давала ему покоя. Хороша собой, добродетельна, верная жена, прекрасная мать… Чем больше похвал ей слышал Борецкий, тем больше желал ее. Впрочем, Михаил был не настолько глуп, чтобы рассчитывать на успех у Варвары Григорьевны. Эта женщина, действительно, любила своего нудного мужа и более всего дорожила своей семьей.

Пользуясь ее открытостью, Михаил вместе с Сашей, ставшим за прошедшее время завсегдатаем в доме Никольских, стал частенько навещать Варвару Григорьевну. Она была с ним весьма мила и предупредительна, но за этим не крылось ничего кроме природной душевности. Это раздражало Борецкого тем более, что к Саше Никольская определенно благоволила. Они могли подолгу беседовать о поэзии и музыке, между ними царило полное взаимопонимание.

День за днем, наблюдая за добычей, подобно опытному охотнику, Борецкий сделал ряд выводов. Во-первых, эта женщина никогда не отдаст себя в его волю по собственной страсти, ибо подобного рода страсти ей совершенно чужды. Следовательно, не стоит и приступать к осаде, дабы не быть посрамленным. Это заранее принятое фиаско требовало, однако, компенсации. Уязвленная гордость жаждала мести. Пусть он не сможет овладеть этой крепостью, но ее непреступную репутацию он разрушит. Даже если эта госпожа и вправду добродетельна, как святоша, она лишится своей репутации навсегда! И обида Михаила будет утешена зрелищем позора не оделившей его вниманием особы.

План мести был придуман мгновенно – даже обычная скука отступила в предвкушении грядущего развлечения…

В один из унылых октябрьских дней Михаилу случилось быть у Никольских без Саши. Двое других гостей скоро удалились, а Никита Васильевич, как водится, уединился в кабинете со своими бумагами.

Борецкий взглянул на хлещущий за окном дождь и, мягко улыбнувшись хозяйке, сказал:

– Вероятно, как и всякий засидевшийся гость, я утомил вас? Вас ждут дети, и вы, как подобает хорошей матери, с куда большим удовольствием провели бы время с ними, нежели с докучливыми визитерами?

– У вас, Михаил Львович, удивительная способность напроситься на комплимент, – пошутила Варвара Григорьевна. – Вы же и так знаете, что я вам всегда рада.

– Приятно слышать, что хоть где-то мне рады… Знаете ли, после того постыдного скандала, на меня многие смотрят косо. И на Вольдемара, конечно, но ему легче. Он образцовый судейский чиновник и крепко стоит на ногах. Он может не обращать внимания на изменчивые порывы ветра, тогда как я всецело в их власти.

– Не стоит вспоминать о той печальной истории…

– Вы правы, не стоит, – согласился Михаил.

– Вам, князь, нужен свой дом, семья. Вы знаете, ничего нет лучше семьи… Она, как стена, ограждает от всех невзгод, – сказала Никольская, и лицо ее осветилось при этих словах.

Все-таки ужасно, когда женщина так фанатично предана своей семье…

– Помилуйте, Варвара Григорьевна, кто же пойдет за человека с моей репутацией и моим неказистым стараниями батюшки финансовым положением? Ошибки собственной молодости и отеческой старости обходятся, знаете ли, дорого.

Но не будем об этом, – Михаил небрежно махнул рукой. – Отчего сегодня нет среди ваших гостей моего друга Апраксина? Я, признаться, думал застать его здесь.

– Вероятно, у него сегодня были иные дела. Все-таки у него семья… Его жена – прекрасная душа, и их сын совершенно очарователен.

От этого воркования у Михаила заломило челюсть, но он принудил себя мило улыбнуться:

– Да-да, конечно. Но Саша заслужил это счастье в отличие от меня. Ведь он замечательный человек.

– Мне приятно, что вы так отзываетесь о своем друге. Он… трогательный человек, правда.

– Вот, только, боюсь, что сам он не осознает своего счастья.

– Отчего же?

– Апраксин – меланхолик. А меланхолия – страшная болезнь, Варвара Григорьевна. Она и самого физически здорового человека извести может. Думаю, я могу быть с вами совершенно откровенным… Мне кажется, в том, что сейчас Саша так бодр душой, так много работает, есть большая ваша заслуга.

– Моя? – удивилась Никольская.

– Ваша, Варвара Григорьевна. Вы имеете на него влияние, и влияние это самое благотворное. Поймите… Саша – человек глубоко одинокий. Вы, должно быть, знаете, что жизнь его складывалась нелегко.

– Да, он рассказывал мне кое-что…

– Можете поверить, что это лишь десятая, а то и меньшая часть его злоключений. Сиротская доля – не сахар. К тому же с таким обостренным мирочувствием, с такой благородной и возвышенной душой, с таким отсутствием кожи… Без кожи-то, Варвара Григорьевна, ужасно как больно жить и по земле нашей, шипами усеянной, ходить. Он ведь не раз думал счеты с жизнью свести – так худо ему было. Я тому свидетель, верьте слову. Ему очень повезло встретить Ольгу, но… Нет, не поймите меня превратно! Саша человек творческий, талантливый. И семейного круга ему недостаточно. Вы дали ему то, чего ему так не хватало – сердечную дружбу, понимание. Вашу цельность, столь необходимую его всегдашней терзающей его расколотости. Он очень ценит вас, ваше мнение о его стихах и музыке. Это очень важно для него, поверьте.

– Что ж, я также ценю его талант и дорожу нашей дружбой. Если вы считаете, что она к тому же как-то… поддерживает его, я могу лишь радоваться этому.

– Вы, Варвара Григорьевна, удивительная женщина! Я открою вам один секрет, но только не выдавайте меня Апраксину. Дело в том, что Саша взялся теперь работать драму… Эта вещь очень важна для него, но идет она, как я мог понять, весьма тяжело. Я хотел бы просить вас…

– О чем? – приподняла бровь Никольская.

Борецкий старательно изобразил смущение:

– Я бы хотел просить вас в эти дни проявить к нашему общему другу больше участия. Ольга Фердинандовна сейчас очень занята с маленьким – тот часто хворает. А Саше очень нужна поддержка. Знаете, есть люди, которые уверены в себе, и для того, чтобы работать им совершенно не нужно чье-то участие. Но Апраксин, как вы могли заметить, человек совсем иного склада. Он крайне застенчив и неуверен в себе. Помогите ему!

– Меня трогает ваша забота об Александре Афанасьевиче. Честно говоря, я даже не думала, что вы можете принимать такое сердечное участие в чужой судьбе.

– Значит, и вы думали обо мне плохо? – рассмеялся Борецкий.

– Нет, простите… – смутилась Никольская.

– Полноте, Варвара Григорьевна. Уж кто-кто, а я отнюдь не ангел. Разве что падший. Так вы поможете Апраксину?

– Но чем же?

– Чем? Будьте с ним такой же, как всегда, только… как бы сказать… в утроенном виде. Вы обладаете таким чутким и отзывчивым сердцем, что вам ничего не будет стоить быть с Сашей еще внимательнее и ласковее, чем всегда. И тогда, я уверен, из-под его пера выйдет, наконец, настоящий шедевр, достойный его таланта, который пока он расточает на мелочи. И в том будет ваша заслуга, Варвара Григорьевна.

Михаил говорил проникновенно, умело надавливая на самые тонкие струны благородной души Никольской. Он нисколько не сомневался, что подобрал нужный ключ к ней, и что она непременно откликнется.

– Хорошо, Михаил Львович, я постараюсь помочь Александру Афанасьевичу, хотя мне и кажется, что вы чересчур преувеличиваете и мое влияние, и мои способности.

– Скорее преуменьшаю, Варвара Григорьевна. Я от всего сердца благодарю вас за вашу отзывчивость. Засим же не смею дольше красть ваших драгоценных минут, – с этими словами он поднялся с кресла, церемонно поклонился и, поцеловав руку Никольской, оставил ее, уже заранее торжествуя в душе будущую победу. Если нельзя уловить женщину порочной страстью, то непременно удастся – благородным чувством.


Глава 3.

Протяжно завывал ветер в печных трубах, точно оплакивая кого-то. Уж не его ли, Льва Михайловича? Вот уже месяц лежит он в этой комнате, кажущейся ему склепом, будучи не в силах подняться. Правая сторона тела упрямо не желала подчиняться ему, предав его. Но предало не только тело, предали – все. И даже – она…

Великой ошибкой было то злополучное венчание! Это теперь со всей остротой осозналось… Как он, князь Борецкий, мог согласиться на такое безумие? Но Лея была так бесподобно хороша! И к тому же нужно было дать имя их сыну… Все-таки она родила ему ребенка… После предательства старших сыновей это было для Льва Михайловича такой радостью!

Увы, радость продолжалась недолго… Маленький Левушка умер, не дожив и до двух лет. Для князя это стало тяжелейшим ударом. Именно это горе и сломило его, повергнув на одр болезни.

Лея, как ни странно, огорчалась куда меньше. Или даже вовсе не огорчалась… Борецкому казалось, что она никогда по-настоящему не любила Левушку. Потому и не плакала по нем. Как это странно, что мать не плачет по сыну… Конечно, она молода и хороша собой и, пожалуй, надеется произвести на свет других детей… Они также будут носить имя Борецких или же какое-либо иное, но крови Борецких в их жилах не будет.

Вскоре после венчания что-то разладилось в отношениях князя с молодой женой. Она требовала любви, страсти, а он… Он вдруг почувствовал себя таким старым, разбитым. Он пытался еще крепиться, но ничего не выходило. Лея раздражалась и все чаще оставляла его одного, уезжая куда-то.

Весь прошлый год они прожили заграницей, спасаясь как от скандала, так и от холеры. Зима – в Италии. Весна – во Франции. Лето… Летом князь ощутил свое положение невыносимым. Лея пропадала то в театрах, то на прогулках, то в гостях. В отличие от России в Европе для нее были открыты многие двери. Лев Михайлович поначалу старался сопровождать жену везде. Ему льстили восхищенные взгляды, бросаемые на нее. Он гордился, что эта женщина, предмет вожделений стольких мужчин – его жена. И все они могут лишь завидовать ему.

Но силы изменяли князю, такой насыщенный ритм жизни разрушал его здоровье. Все чаще он был вынужден оставаться дома, а Лея не считала нужным быть с ним и продолжала предаваться удовольствиям жизни.

Льва Михайловича снедала ревность. Он чувствовал, что жена изменяет ему. Несколько раз он пытался объясниться с нею, но водопад изысканных ласк лишал его дара речи и туманил взор.

Тем не менее, летом князь решил покончить с таким образом жизни и увез жену и сына в Москву, как раз оживавшую после победы над холерой. Лея была крайне рассержена таким решением, поскольку в Москве ей грозила смерть от скуки, ибо все двери в порядочные дома были для нее закрыты. Но именно на это и наделся Лев Михайлович. Надеялся, что в условиях бойкота, объявленного Лее во всех светских гостиных, она будет вынуждена проводить время с ним.

Первое время так и было. Только нахождение жены рядом не принесло князю утешение. Лея была разгневана и не упускала возможность, чтобы выказать ему свое негодование.

Лев Михайлович чувствовал себя измученным и опустошенным. И тут судьба нанесла ему новый удар, отняв Левушку… Вскоре после этого слег и он сам, что окончательно развязало руки Лее.

Где пропадала она длинными осенними вечерами? В чьих объятьях предавалась неге? Кому шептала те слова, что так пьянили еще недавно князя? Часто в полусне Лев Михайлович видел жену, предающуюся любви с другими мужчинами. Мужчин было много, и кошмара более отвратительного он не видел во всю свои долгую жизнь. С каким бы удовольствием он убил их всех! И ее, ее… Об этом он мечтал очнувшись, сходя с ума от ревности и собственной беспомощности.

Вот и теперь ее нет. Вечер уже поздний, а Леи нет. И никого нет… Несчастная княгиня умерла от горя и обиды. Только теперь впервые Лев Михайлович подумал о покойной жене с сожалением и угрызениями совести. Ведь эта женщина со всеми ее несуразностями, была верна ему все годы их жизни. И… наверное, все-таки любила. По крайней мере, она никогда бы не допустила, чтобы ее муж околевал один, как собака. Она была бы теперь рядом…

Вольдемар и Мишель отреклись от него, предали, едва не упекли под опеку… Но что взять с них? Он сам вырастил их такими, потакая их порокам и подавая дурной пример. И не могли же они, в самом деле, возрадоваться, что их наследство уплыло в руки какой-то сомнительной особе. В чем-то они были правы… Он и впрямь был не в своем рассудке, когда распорядился так своим состоянием. И на их месте он поступил бы также. Да ведь сам же и отрекся от них, предвкушая грядущее счастье с новой семьей…

И этой семьи нет… Левушка в могиле, а Лея…

По дряблым щекам катились слезы. Даже друзей не осталось! Ни одного! Ни одного! Никто за все это время не справился о его здравии, будто бы в его доме поселилась холера… Все эти люди, звавшиеся друзьями, теперь дружно презирали и высмеивали его… Его! Князя Борецкого! И что теперь осталось от его княжества? От фамильной гордости? Один только позор…

Лев Михайлович яростно зазвонил в колокольчик. Лакей Филька! Последний человек, который остался с ним!

Филька явился на зов сразу, так как по обыкновению дремал в смежной комнате.

– Подай мне халат и усади меня в кресло у окна, – велел Борецкий.

– Дует от окна-то, барин… – заметил лакей.

– Плевать! Я хочу видеть, с кем эта дрянь вернется!

Филька тяжело вздохнул и, ничего не говоря, принялся заботливо укутывать барина, чтобы тот, не дай Господи, не простыл.

– Теперь пошел вон, – махнул здоровой рукой Лев Михайлович, оказавшись на наблюдательном пункте.

Ждать пришлось долго. За это время князь несколько раз проваливался в тяжелую дремоту. Пробуждаясь, он вздрагивал от воя ветра и покашивался на иконы, стоявшие в углу. Борецкий не любил икон. Но после смерти Левушки поставил их в своей спальне, велев Фильке постоянно теплить лампаду. Теперь она погасла, и комната погрузилась в полный мрак…

Наконец, послышался цокот копыт, и у дома остановилась пролетка, в которой сидела Лея и трое мужчин, судя по платью, из порядочного общества. Один из них легко спрыгнул на землю и, протянув руки, подхватил нетрезво хохочущую Лею.

Лев Михайлович с силой ударил кулаком по подоконнику и стиснул зубы. Кровь бросилась в голову, и в глазах почернело от гнева.

– Проклятая шлюха! Лучше бы мои подлецы-сыновья учинили надо мной опеку! Срама было бы меньше! Она наверняка чем-то опоила меня… О… я найду управу… Я докажу… Я…

В это время Лея подарила своему кавалеру страстный поцелуй и вошла в дом. Пролетка, однако же, не уехала…

Нетрезвый смех теперь огласил лестницу. Лея поднималась наверх…

Князь замер в ожидании, сокрушаясь о том, что не имеет пистолета. Ножом он не смог бы, конечно, достать изменницу, а если бы пистолет… Лев Михайлович когда-то был хорошим стрелком. Пожалуй, и левая рука не подвела бы в таком случае…

Дверь распахнулась, и на пороге возникла разряженная в пух и прах, источающая аромат духов, вина и изысканных благовоний Лея. Она насмешливо взглянула на князя:

– Как, мой старичок? Ты не на постели? – спросила по-французски. – Неужели ты ждал свою дорогую женушку?

Лев Михайлович молчал, вдруг поняв, что все слова обличения и обиды, которыми было переполнено его сердце, теперь могли унизить лишь его самого, но не глумящуюся над его немощью Лею.

– Ну, вот, я приехала… – она прошлась по комнате. – Какой у тебя здесь… душный, затхлый воздух… И во всей вашей… Москве… Ты знаешь, мой дорогой, я ведь уезжаю. Молчишь? Отчего же ты молчишь? Или ты ко всему лишился еще и дара речи?

– Жду, когда выскажешься ты, – собрав все свое достоинство, ответил князь, с трудом сдерживая слезы.

– В самом деле? Что же, не будет ни упреков, ни сцен ревности в венецианском стиле? Нет?

– Зачем? Ты добилась всего, чего хотела… А я… растоптан, уничтожен… Я плачу за свои ошибки, и могу теперь в этом признаться. Только… Знаешь, придет день, когда и тебе придется заплатить за то, что ты со мной сделала. Пройдут годы, красота твоя увянет, придут болезни и старость… И, вот, ты окажешься одна, без родных и друзей, неподвижная и никому не нужная…

– Замолчи! – Лея побледнела. – Если уж кто окажется в таком положении, то не я, а тот, кто придумал всю эту чертовщину… – она глубоко вздохнула. – Я уезжаю, друг мой. От тебя, от этой жизни…

– Нашла себе новую жертву?

– У меня больше не будет жертв, – Лея пристукнула каблуком. – Я просто хочу жить! И быть любимой… И любить…

– Если ты скажешь, что любишь того щеголя, который угощал тебя столь дорогим шампанским, а теперь дожидается внизу, то я тебе не поверю. Ты никого не любишь и не сможешь любить.

– Только не тебе говорить об этом! Кого ты любил в своей жизни, кроме себя?! Только не говори, что меня! Мной ты тешил свою гордость, свое тщеславие… свою похоть!

– Нашего сына я любил… А ты нет…

– Нашего сына… – Лея снова вздохнула и на некоторое время замолчала, глядя куда-то за окно. – Ты будешь проклинать меня всю оставшуюся тебе жизнь. Но мне тебя не жаль. Нисколько не жаль… Из меня сделали шлюху, заставили ублажать тебя… И только один Бог, если он вдруг есть, знает, как мне было тошно все эти годы! И даже сейчас… Я ненавижу тебя. И того, кто все это устроил, тоже.

– О ком ты? – нахмурился князь.

– Неважно… Он уничтожит и тебя, и твоих сыновей… Но я уже буду далеко от этой грязи… – Лея поморщилась.

– И будешь ненавидеть своего нового любовника и себя?..

– Может быть… – проронила Лея. – Однако же, он меня заждался. Прощай, Лев Михайлович. Я зашла лишь за своими чемоданами и решила проститься, – она повернулась, чтобы уйти, но князь окликнул ее:

– Постой!

– Что еще?

– Окажи мне услугу напоследок…

– Какую еще услугу?

Лев Михайлович кивнул на темный красный угол:

– Зажги лампаду… Темно здесь…

Лея несколько мгновений стояла в недоумении, затем подошла к иконам, затеплила огонь и, не оборачиваясь, поспешно вышла.

Князь поднял затянутые пеленой слез глаза к осветившемуся образу, закусил губу. Он слышал, как Лея спускалась по лестнице, слышал голоса на улице, слышал цокот копыт удаляющейся пролетки, но так и не взглянул за окно. Он больше не желал видеть Леи, никогда и ни при каких обстоятельствах.

«Тот, кто придумал всю эту чертовщину», «тот, кто все это устроил», «он уничтожит и тебя, и твоих сыновей»… О ком говорила она? Неужто фатум имеет человеческое воплощение? Мысли путались в усталой голове, рождая странные видения наяву, терзая воспоминаниями…

«Со святыми упокой…», – гудел ветер в трубах, надрывая душу.

– Филька! Филька! Свечей! Подай немедля свечей! И посиди… посиди тут… Темно здесь, страшно… Как же страшно…. Холодно и страшно…


Глава 4.

В то время, как похожие на одинаковых серых мышей судейские рылись в его бумагах, о чем-то переговаривались, что-то записывали и изымали, князь Владимир стоял, точно каменное изваяние, сложив руки на груди. Он, впрочем, отметил особенную рьяность одного из своих коллег – молодого Дмитрия Любезнова. Вот оно, мещанское отродье, выучившееся и теперь нахально рвущееся наверх, попутно жаждая обрушить тех, кто занимал там места по праву!

А может и не простая это рьяность желающего выслужиться чиновника? Может, его нарочно подкупили?.. Ведь без доноса здесь явно не обошлось. Придя в кабинет, эти господа определенно знали, где лежат ассигнации, полученные Борецким за одну услугу, где спрятаны документы, изучение которых могло изобличить ряд фальсификаций… Да-да, они шли не наугад, а были подосланы!

Кем? Уж не теми ли господами, с которыми он честно вел дела последние два года со значительной взаимной пользой? Но зачем? Зачем им резать курицу, несущую золотые яйца?

Впрочем, зарезать такую курицу, как князь Борецкий, куда как сложно! Самых важных документов он никогда не хранил в этом кабинете, а потому был относительно спокоен. Те несколько бумажек, что найдут они в его ящиках, конечно, доставят неприятности, но их Владимир сумеет загладить. Что же до ассигнаций… Даже если дама, от которых он их получил, объявит в лицо ему, что они ее, он скажет, что это гнусная клевета и так прижмет эту дрянь, что она возьмет свои показания назад.

– Вы закончили, господа? – невозмутимо полюбопытствовал Борецкий, когда все его ящики были добросовестно перерыты и опечатаны.

– Да, ваше сиятельство, мы закончили-с, – отозвался Любезнов с едва заметной усмешкой, в которой князю почудилась издевка. – Я прошу вас не покидать столицы до окончания следствия по вашему делу-с.

– Моему делу? – приподнял бровь князь. – Да вы смеетесь надо мной, милейшей! Всем известна моя репутация!

– Упаси Бог, ваше сиятельство, как можно-с! Моя должность не позволяет мне смеяться. К тому же смеяться над князем Борецким… – при этих словах по тонким губам Любезнова вновь скользнуло подобие усмешки.

Судейская ищейка определенно издевалась над ним! Однако, Владимир решил выдержать характер. Еще не доставало унижать свою честь перед этим мещанским выскочкой!

– Я не покину Петербурга, господин Любезнов. У меня нет причин покидать моего дома.

– Ваше сиятельство в этом так уверены?

– Разумеется! Как и всякий человек, соблюдающий законы Царя Небесного и Земного.

– Напрасно, – качнул головой Любезнов.

– Что «напрасно»?

– Напрасно вы изволите быть так уверены. Нам ведь известно все, – ищейка хитро прищурилась и повторила значительно: – Все! Нехорошо, ваше сиятельство, целых два года покрывать мошенников, помогая им вводить в убыток государственную казну.

Владимир побледнел. Неужто в самом деле знали?! Но как? Откуда?



скачать книгу бесплатно