Елена Семёнова.

Честь – никому! Том 2. Юность Добровольчества



скачать книгу бесплатно

К первой любви Павел Юльевич сохранил на всю жизнь тёплое чувство. Сохранил, несмотря на то, что через несколько лет Лию арестовали. За участие в террористическом акте она была отправлена на каторгу. Позже Вревский слышал от кого-то, будто бы с каторги ей удалось бежать за границу, и там она примкнула к большевикам. Так ли это, Павел Юльевич не знал, но всей душой жалел хорошенькую, нежную девочку-гимназистку с бархатными глазами-вишнями, которой так и осталась Лиичка в его памяти.

– Барин! Павел Юльевич, вы ли? – хрипловатый голос прозвучал совсем рядом, и Вревский резко обернулся. Перед ним стоял пожилой человек со впалыми, в седой щетине щеками, в залатанной, с чужого плеча одежде.

– Не узнаёте? Архип я. Фёдора Павловича денщик…

– Архип? – поразился Вревский, с трудом узнавая в измождённом старике слугу отца своего погибшего на войне друга, отставного полковника Фугеля. – Прости, не признал…

– Немудрено, Павел Юльевич… Жизнь-то экая стала… Вот, и барина нет теперь…

– Что случилось с Фёдором Павловичем? – тихо спросил Вревский.

– Да ничего особенного… Расстреляли всего лишь…

– Как?.. – глупо спросил Павел Юльевич.

– Самым простецким образом, барин… Анна Вацлавовна тело насилу выпросила для погребения. Они, изверги, раздели его догола, у стены поставили, и папиросу зубы всунули… – старик утёр набежавшую слезу. – Анна Вацлавовна, как барина похоронила, так занедужила и тоже отошла. Так никого и не осталось… А меня всё носит земля зачем-то. Вы-то как живы, барин?

– Не убили ещё, как видишь… – ответил Вревский.

– Слава Богу. Может, хоть вас сия участь минет… – вздохнул старик и побрёл куда-то.

Сколько уже подобных историй слышала Павел Юльевич, а каждая новая обжигала, и казалось ему, словно перед всеми этими убитыми и замученными он виноват. Раз пошёл на службу власти, которая вершит такие злодеяния, значит, и на нём лежит кровь, ею пролитая. И только собственной кровью осталось этот грех искупить, если только хватит её… Страшно стало встречать знакомых. Ни единого не было среди них, у кого бы не убили родных или друзей. Только и слышалось: «расстреляли», «сначала отрубили нос и уши, а после…», «утопили», «проломили голову»… Вот, и старик Фугель… Кому он помешал? Чем провинился, чтобы какая-то сволочь глумилась над ним? Торжество сволочи! И он, Вревский, виноват в этом торжестве, потому что ни словом, ни делом не попытался препятствовать ему… Господи Боже, какая страшная ноша! Павлу Юльевичу мучительно хотелось поговорить с кем-то, излить кому-то душу, покаяться. Но к кому понести эту боль, на чей порог? Кто согласится выслушать? Разве что… Лиза? Лиза, всегда спокойная и рассудительная, она не прогонит, она выслушает, простит… К ней только и идти теперь.

И Вревский направился к дому Елизаветы Кирилловны Тягаевой. Общественный транспорт в городе практически не действовал, и все расстояния приходилось преодолевать пешком. Но это даже радовало Павла Юльевича – ходьба успокаивала расшатанные нервы.

Лиза Добреева с юных лет была девушкой рассудительной и умной. Она не блистала красотой, в ней не было девичьей лёгкости, а чувствовалась в осанке, походке, движениях тяжеловатость, присущая солидным дамам, но чем-то привлекла «королева», как за гордость и царственность называли её, и Вревского, и его друга, Петра Тягаева. Вне всякого сомнения, Павел Юльевич непременно сделал девушке предложение руки и сердца, если бы не понял, что выбор уже сделан не в его пользу. Вревскому осталось лишь отступить и пожелать даме сердца и лучшему другу семейного счастья, а самому искать оного в другом месте. Увы, семейного счастья Павлу Юльевичу не суждено было обрести. Он женился было на миловидной художнице, но та ушла от него через три года брака, увлёкшись каким-то поэтом. С той поры Вревский зарёкся связывать себя брачными узами и укрепился в недобром отношении к женщинам. Правда, уважение и теперь уже скорее братская любовь к Елизавете Кирилловне осталась неизменной. Лиза была безупречна.

Последний раз он видел её, когда приходил предупредить о готовящимся аресте Петра. Правда, и после не забывал Павел Юльевич Елизавету Кирилловну. Зная о её бедственном положении, Вревский посылал ей деньги и кое-какие продукты из своего пайка. Делал это он анонимно, зная гордый характер Лизы, зная, как нетерпимо для неё ощущать себя кому-то обязанной.

Поднявшись по знакомой, теперь ледяной, сырой и покрытой плесенью лестнице, Вревский, помедлив мгновение, решительно вдавил кнопку звонка. Дверь долго не открывалась, но, наконец, щёлкнул замок, и на пороге показалась мать Лизы, Ирина Лавровна Добреева. Она сильно сдала, исхудала и, очевидно, была тяжело больна. Хрупкая старушка опиралась на палку и придерживала платком онемевшую левую сторону лица. На лестнице было темно, Ирина Лавровна прищурилась, спросила неуверенно:

– Пашенька, голубчик, это вы?

– Я, Ирина Лавровна. Простите за вторжение…

– Что вы! К нам теперь никто не ходит… Мы с Лизой совсем одни остались… И Мишенька уехал на гастроли… – Добреева говорила с некоторым трудом, а когда начинала торопиться, то речь её делалась неразборчивой. – Как это хорошо, Пашенька, что вы пришли! Вы знаете, Лиза ушла утром… В «хвост», а потом на толкучку… Мы ведь почти всё продали, Лиза работу ищет, а откуда взять? А я хотела самовар поставить… Пашенька, я ведь ставила уже… Несколько раз, и получалось… А тут – забыла… Я, голубчик, совсем больная сделалось. Лизе со мной столько хлопот… Скорее бы уже Господь прибрал меня… Так вот, я что-то напутала, и не получилось… Может быть, вы поможете? – Ирина Лавровна всхлипнула, мотнула головой. – Вы не обращайте внимания, пожалуйста. У меня от болезни теперь всегда глаза на мокром месте… Так стыдно… – она слабо улыбнулась своей прежней, светлой, немного грустной улыбкой.

– Показывайте ваш самовар, дорогая Ирина Лавровна, – сказал Вревский. – Сейчас мы с ним разберёмся.

– Спасибо вам, Пашенька! Право, так неловко… Вы пришли, а я к вам со своими неприятностями… Я вас чаем напою… У нас беспорядок в квартире, мы не ждали…

Павел Юльевич вошёл в до боли знакомую квартиру, опустевшую и носящую на себе отпечаток заброшенности. Ему стало грустно и от вида её, и от вида разбитой болезнью её хозяйки. А Лиза? Какова она теперь? Неужто и её сломила эта страшная жизнь?..

С самоваром Вревский разобрался быстро. Ирина Лавровна действительно спутала, куда класть щепу, а куда заливать воду. Пока Павел Юльевич возился, она сидела рядом, на краешке стула, смотрела на него влажными, печальными глазами, говорила сбивчиво, но уже не быстро, а потому понятно.

– Я, Пашенька, всё забываю последнее время. Я даже читать не могу ничего, потому что не могу сосредоточиться и ничегошеньки не в силах запомнить… Только Библию читаю. Евангелие. Всё время читаю… Я никогда так прежде не понимала того, что там сказано, как теперь… Пашенька, ведь это всё про нас… Пророчества – про нас! Всё так жутко сбывается… Мы, наверное, очень грешные, и за это тоже будем рассеяны по свету… «Два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоёмы разбитые, которые не могут держать воды…» Вы понимаете? Понимаете?..

– Я понимаю, Ирина Лавровна…

– Если бы мы могли услышать прежде, понять прежде… Нужно было, чтобы Божии суды свершились на земле, чтобы мы, в мире живущие, научились Его правде… Это книга пророка Исайи… Вы прочтите, и тогда так ясно станет всё, что творится… Вот, послушайте! – Добреева подняла руку и, закрыв глаза, проговорила, старательно выговаривая каждое слово своим подрагивающим, слабым голосом: – «Ноги их бегут ко злу, и спешат они на пролитие крови; мысли их – мысли нечестивые; опустошение и гибель на стезях их; пути их искривлены, и никто, идущий по ним, не знает мира. Потому-то и далёк от нас суд, и правосудие не достигает до нас; ждём света, и вот тьма, – озарение, и ходим во мраке. Осязаем, как слепые стену, и, как без глаз, ходим ощупью; спотыкаемся в полдень, как в сумерки, между живыми – как мёртвые» … – Ирина Лавровна всхлипнула, утёрла выступившие слёзы, вновь заговорила, волнуясь. – Наши дни, Пашенька, это время сбывшихся пророчеств… «Шакалы будут выть в чертогах их и гиены – в увеселительных домах» … Я знаю, я очень много говорю… Вы простите! Просто я знаю, что мне уже очень скоро говорить невозможно будет… Вы уж потерпите мою болтливость…

– Помилуйте, Ирина Лавровна…

– Нет, нет, не спорьте… Знаете, Пашенька, я раньше смерти боялась. А сейчас уже не боюсь. Как милость жду… Я одного боюсь, что мне совсем откажет разум, что силы совсем оставят меня, и я буду лежать недвижно, и Лизе придётся тогда совсем тяжело. Я Бога молю, чтобы он её пожалел, чтобы призвал меня прежде того…

– А как чувствует себя Елизавета Кирилловна?

– Слава Богу, здорова. Ей так тяжело приходится… У нас ведь ничего почти не осталось… Хорошо, что теперь лето, и не надо топить печь… А что будет зимой? Подумать страшно… Лиза сильная, волевая, но какие силы беспредельны? Нам, Пашенька, какой-то неизвестный благодетель помогает… Деньги присылает, продукты… Я за него всякий день Бога молю. Кстати, Лиза подозревает, что это вы…

– В самом деле? – вздрогнул Вревский.

– Да, она не раз говорила, что кроме вас в городе нет человека, который бы мог…

– Самовар вскипел, – сказал Павел Юльевич, желая скорее перевести разговор.

– Ах, как это славно! – обрадовалась Добреева. – Теперь мы с вами чаю попьём…

– Нет, право, не стоит…

– Не отказывайтесь! Вы мне так помогли… И потом как бы ни были худы наши дела, а я не допущу, чтобы гость ушёл от нас, не выпив хотя бы чашки чаю.

Вревский понял, что своим отказом обидит Ирина Лавровну, и принял приглашение. Чай был из каких-то трав, терпкий, странный на вкус. К нему полагалось несколько сухариков, но от них Павел Юльевич отказался наотрез, заявив, что совсем не голоден. Добреева же взяла один, долго размачивала его в чае, откусывала по крохотному кусочку, жевала медленно.

– Нет ли известий от Петра? – спросил Вревский.

– Нет… Но мы надеемся, что он жив. И что Надинька тоже… Нам чудом дошла весточка из Киева… Если бы вы знали, Пашенька, какой ужас пережила там семья моей Анечки! Там была настоящая бойня! Её мужа убили, и она с его матушкой и Надинькой искали его тело среди других убитых… Бедная Мария Тимофеевна не выдержала этого и скончалась… Не знаю, как Анечка пережила всё это… Как Надинька выдержала… Она всегда была такой нежной, ранимой девочкой… Аня написала, что Надинька вышла замуж и уехала с мужем к его родным в Сибирь… Аня считает, что это очень надёжный и хороший человек… Дай Бог! Но как же это всё страшно… Мне уже не суждено никого из них увидеть, хоть бы Лизе ещё довелось обнять дочь…

У Вревского было ощущение, словно его поджаривают на медленном огне. Словно вся эта пролитая в Киеве кровь тоже льётся на его голову.

– Ирина Лавровна, а Елизавета Кирилловна скоро ли придёт?

– Не знаю, голубчик… Может быть, только вечером… А вам очень нужно поговорить с ней?

– Да, мне нужно было с ней поговорить…

– А вы мне скажите, Пашенька. Я же вижу, что вы маетесь. Что у вас душа не на месте. Так вы выговоритесь – может быть, легче станет…

– Ирина Лавровна, скажите откровенно, вы считаете меня виновным в том, что я этой власти служить пошёл?

– Нет, голубчик… – Добреева покачала головой. – Нет… Разве кого-то можно обвинять теперь, судить? Я не беру тех, что главенствуют, и тех, что кровью упиваются. Они из людей выбывшие… А людей судить и обвинять нельзя. Ведь вокруг безумие, вокруг светопреставление, ад, а люди слабы, как можно требовать с них чего-либо? Нужно понимать, сострадать, прощать и любить… Достоевский писал, что ад настанет, когда умрёт любовь. Так и получилось. Умерла любовь в людях, и ад настал. Одна ненависть живёт, умножается и убивает. Нельзя… Нельзя… Ненавидеть – нельзя… Нужно любить. Только любовь ад преодолеет… А вы не казнитесь. Вы поступили так, как полагали должным… Вы не виноваты… Точнее, вы не более виноваты, чем все. Мы все виноваты. Все… Все… Эта кровь не на вашей душе, и не вам за неё отвечать перед Богом…

Вревский почувствовал, как ком подкатил к горлу, и слёзы навернулись на глаза. Эта хрупкая, полупараличная старица читала его сердце, как книгу, понимала без слов и отпускала грехи. Павел Юльевич опустился на колени, поцеловал её высохшую, пергаментную руку.

– Что вы, Пашенька? Всё ещё образуется… – мягко произнесла Добреева. Она перекрестила Вревского, слабо улыбнулась: – Всё образуется… А вы не мучайте себя, а лучше сходите в церковь, исповедуйтесь… И будет вам облегчение…

– Спасибо вам, Ирина Лавровна, – с чувством сказал Павел Юльевич.

– За что? Разве я что-то сделала для вас?

– Очень многое… Вы… помолитесь за меня… А я должен идти.

– Я обо всех, кого знаю, молюсь. И о вас. А Лизу вы разве не дождётесь?..

– Нет, мне пора… – Вревский сам не знал, куда так спешит, но ясно чувствовал, что должен уходить. Положив на стол все деньги, которые имел с собой, он добавил: – Вот, примите эту небольшую сумму… Только не говорите Елизавете Кирилловне, что это от меня… И не отказывайтесь, пожалуйста!

– Не откажусь, – отозвалась Добреева. – Я же вижу, что это от души… Пашенька, вы не ответили, это вы нам помогали? Лиза угадала?

Павел Юльевич не ответил. Ирина Лавровна утёрла вновь набежавшие слёзы:

– Спаси вас Христос, Пашенька! Вам там это зачтётся… Вы так нам помогли…

– Скажите, – спросил Вревский уже на пороге, – что же будет дальше? Вы мудрая, Ирина Лавровна. Скажите.

– Я не мудрая, я уже почти слабоумная, голубчик… – ответила Добреева. – Забываю имена, даты… Элементарные вещи… Вы читайте Библию… Там на все вопросы ответы есть. И на ваш – есть. «Ревут народы, как ревут сильные воды; но Он погрозил им и они далеко побежали, и были гонимы, как прах по горам от ветра и как пыль от вихря. Вечер – и вот ужас! и прежде утра уже нет его. Такова участь грабителей наших, жребий разрушителей наших» .

– Прощайте, Ирина Лавровна.

– Прощайте, Пашенька…

От Добреевой Павел Юльевич возвращался со странным чувством облегчения и вины. Проходя мимо церкви, он поймал себя на мысли, что хочет перекреститься, но это показалось нему неудобным, и он подавил своё желание. В церкви он не бывал уже давно. В детстве Паша не пропускал служб, поскольку этого требовали родители, люди верующие. Для отца, гвардейского офицера, было два священных понятия: Бог и Царь. Какое счастье, что его уже давно нет в живых! Что он не увидел крушения своих святынь! А то бы и его могла постичь участь несчастного полковника Фугеля… От этой мысли Вревскому стало тошно. Отец умер, когда Паше было десять лет. Влияние матери было слабо, и мальчик как-то быстро отстал от привычки ходить на службы, негромко вторить церковным певчим, говеть… Он исправно бывал на молебнах, учась в кадетском корпусе, будучи юнкером, став офицером, потому что так было положено, но мысли его отстояли далеко от Бога. А может быть, зря?.. Павел Юльевич подумал, что, если доживёт до утра, то, пожалуй, сходит исповедаться. Может, права Добреева, и станет легче?

На Троицком мосту стояла небольшая толпа. Прильнув к перилам, люди неотрывно взирали на Петропавловскую крепость. Павел Юльевич приблизился и посмотрел туда же. В нескольких сотнях футов к старой крепостной пристани были борт о борт пришвартованы две большие деревянные баржи. Одна из них была пуста, другая – наполовину заполнена людьми. Вскоре за крепостными стенами собралась толпа и стала спускаться к пристани. Их было порядка ста человек, одетых, большей частью, в офицерскую форму. Их гнали к баржам, как обречённых на закланье овец, матросы, вооружённые ружьями с примкнутыми штыками. Это был улов чекистов за время последних рейдов. У Вревского подкосились ноги. Смесь отвращения, жалости, стыда и гнева захлестнули его. Хотелось, во что бы то ни стало, раздобыть где-нибудь пулемёт и палить по этим существам в человечьем обличье, ведущим на истребленье людей, за которыми не было никакой вины. Хотя нет! Вина была! Вина страшная и непоправимая! Все они были офицерами, все они защищали свою страну, все они не разделяли политики большевиков, все они инако чувствовали, мыслили, жили! Все они были такими же, как сам Павел Юльевич, а многие, вероятно, и лучше его. И за это обречены они были исчезнуть с лица земли. За это будут вычеркнуты из списков живущих, стёрты из людской памяти они и их семьи. И никто не узнает ни имён их, ни того, как жили они, ни бед их, ни радостей, ни подвигов, ни неурядиц, ни даже – могил. Будто бы и не было их на этом свете… Дольше смотреть на страшное действо Вревский не мог. Он отошёл от перил, оттолкнув нескольких человек, и почти побежал прочь, ничего не замечая вокруг, оглушённый, раздавленный.

До своего дома Павел Юльевич добрался лишь вечером. На углу он заметил машину, явно дожидавшуюся кого-то. Вревский знал эти машины. Знал, кого и зачем они ждут по ночам. И предчувствие, явившееся ещё утром, подсказало, что на этот раз приехали – за ним. Вревский ускорил шаг, вошёл в подъезд, поднялся по лестнице. Дверь в его квартиру была приоткрыта, оттуда струился луч света, и доносились голоса. Сомнений не осталось – за ним пришли. Глубоко вздохнув, Павел Юльевич решительно переступил порог…

За порогом родной квартиры Павлу Юльевичу тотчас заломили руки назад, так что плечи хрустнули, втолкнули в кабинет, швырнули на пол. Знакомый откуда-то голос приказал:

– Оставьте нас и ждите моих указаний.

Вревский поднялся на ноги. Свой кабинет он увидел перевёрнутым: обыск уже был проведен. За столом, растворяясь в клубах табачного дыма, сидела худая, чернокудрая женщина в кожаной тужурке. На столе лежал «лучший друг комиссара» – маузер. Лицо чекистки показалось Вревскому смутно знакомым, но он никак не мог вспомнить откуда. Наконец, она потушила папиросу, посмотрела на него холодными, безразличными глазами. Глазами, так похожими на спелые вишни… Павел Юльевич содрогнулся. Те самые вишни, только взгляд у них – чужой, жестокий, страшный, полный какого-то нечеловеческого зла. Те самые черты, только заострившиеся, огрубевшие – ни ямочек на щеках, не пухлости губ. Тот самый голос, только прокуренный и жёсткий. Лия… Какой страшный сон…

– Лия, ты? – глухо спросил Вревский.

– Для вас, гражданин Вревский, я не Лия. Лии больше нет. Есть товарищ Перовская.

– Псевдоним? Или мужнина фамилия?

– Вас это не касается.

– Лия, объясни мне, пожалуйста, что с тобой случилось? – почти закричал Павел Юльевич. – Зачем тебе всё это?! эта кровавая баня?! Где та девочка, мечтавшая о свободе и братстве?!

– Мы как раз строим свободу и братство. Помнишь, я говорила тебе, что революция, и наша победа – историческая неизбежность, поскольку царизм зашёл в тупик? Вот, всё сбылось.

– Неизбежность… – повторил Вревский. – Правда, сбылось. Только где же свобода? Где же братство? Если Россия в крови утопает?

– Что такое твоя Россия? Так… – Лия презрительно сплюнула. – Несостоявшаяся страна с ущербным народом. Теперь хоть какая-то польза будет от неё. Она послужит нам полигоном для того, чтобы построить совершенно новое общество! Общество равных людей, подчинённых единой идее.

– Общество рабов, ты хотела сказать? Из кого вы будете строить что-либо при таких масштабах уничтожения людей?

– Мы уничтожаем не людей. Мы уничтожаем врагов. А ещё – лишних. Тех, кто не сможет существовать в нашем обществе, тех, кто не сможет изменить своей психологии, тех, кто не будет полезен нам.

– Таких, как я?

– Да, таких, как ты.

– И ты считаешь это справедливым?

– Я считаю это целесообразным, – Лия закашлялась и закурила вновь. – Вы не умеете жить. Вы умеете только метаться, страдать, искать каких-то идиотских истин, верить поповским сказкам и мешать работать тем, кто в отличие от вас работать умеет, кто знает, к чему стремится, и на пути своём не боится никаких препятствий.

– Таким образом, ты считаешь целесообразным уничтожение большей части русского народа?

– Русские – народ-недоразумение. Ошибка мировой истории. Ничего иного они не заслуживают. Мы оказываем услугу им. Россия и русские ничего не дали миру, иным народам. Но теперь они станут жертвой во имя торжества новой истины, во имя мировой революции и рождения нового мира. Это всё, что они могут. Это ваша великая миссия в истории, – Лия говорила отрывисто, словно выплёвывая каждое слово, наслаждаясь своей неведомой местью.

– За что ты так ненавидишь Россию?

– А за что мне любить твою Россию? Сколько времени и сил понадобилось нам, чтобы поджечь этот гнилой, сырой хворост, чтобы раздуть этот пожар! Сколько людей, лучших людей принесли себя в жертву! Но теперь этот пожар не потухнет, он истребит всё, и останется чистое место, на котором мы начнём строить новое… – глаза Лии загорелись, словно отблески кровавых пожаров, о которых страстно говорила она, отразились в них.

– Ты сумасшедшая, Лия! – воскликнул Вревский. – Откуда столько зла?!

– А на каторге, Паша, добру не учат, – звякнул, как затвор щёлкнул, гордый ответ.

– Когда ты со своими… коллегами устроила взрыв, в результате которого погибло семь человек, включая маленького мальчика, ты ещё не успела побывать на каторге… Детей – тебе тоже не жаль? Они-то чем виноваты перед вами?

– Это издержки великого дела. Без них ничто не обходится, – равнодушно пожала плечами Лия.

Вревский ничего не спрашивал больше. Ему показалось, что перед ним сидит не человек. Не женщина. Не Лия. А демон, напяливший её личину. Интересно, сколько крови, сколько загубленных жизней на счету этого демона? Вспомнилась девочка, задорно смеявшаяся, белое платьице, летний полдень, нежная ладошка, ударяющая по воде, белая шляпка, поля которой скрывали хорошенькое личико… Павел Юльевич пожалел, что в руках его нет оружия, чтобы убить этого демона в облике Лии. Он опустил голову, сказал устало:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43