Я сделала все правильно

Екатерина Трескина

Я сделала все правильно

Глава 1

В платной палате всегда было до тошноты спокойно, так спокойно, что это начинало действовать на нервы уже через несколько секунд. Здесь не было привычного больничного шума: не гремели каталочные колёса, не хлопали двери, не пахло потом и лекарствами – это был кусочек люкса в провинциальной больничке. Даже воздух казался другим: чище, спокойнее, словно его специально фильтровали от всего лишнего.

Она вошла туда с уже накопившимся раздражением, которое не успело найти выхода.

За спиной осталась ночь, та её часть, где в приёмнике толклись люди, сидели на подоконниках, ходили из угла в угол, требовали, ругались, ждали. Где санитарка материлась сквозь зубы, потому что «всех сразу не утащишь», протискивая каталку между людьми. Где поселилась стойкая вонь пота и перегара и вперемешку с запахами мочи, грязной одежды и страха. И эта смесь за сутки въедалась в кожу так, что потом хотелось стоять под душем часами, смывая не запах, а само ощущение этой ночи. Где бомжи спали, не разуваясь, прямо на полу, и их приходилось будить, потому что «он вроде живой».

И на этом фоне платная палата выглядела почти вызывающе: ровно заправленная кровать, импортный телевизор, плотные шторы, которые никогда не стирали вместе с остальным бельём, и ощущение чужой, купленной тишины.

На кровати полулежала женщина лет пятидесяти пяти – крепкая, ухоженная, с аккуратно уложенными волосами и лицом, на котором одновременно читались усталость, требовательность и привычка быть главной. Она лежала так, словно занимала не только кровать, но и всё пространство палаты целиком – уверенно, без сомнений в своём праве.

– Вы вообще понимаете, что у вас тут происходит? – сказала она, даже не повернув головы. – Или мне снова нужно объяснять?

Голос резал слух уверенностью, что его обязаны слушать. Это был голос человека, привыкшего жаловаться так, чтобы жалоба звучала как приказ. Такие женщины всегда говорили о себе как о пострадавших, но делали это с расчётом, методично, превращая собственную уязвимость в инструмент давления.

На тумбочке стоял стакан с недопитым соком, аккуратно разложенные салфетки, а рядом – дорогая кожаная сумка, раскрытая и отодвинутая в сторону, будто её только что резко сдвинули с места.

Доктор уже знала, что сейчас последует.

Она ненавидела блатных пациентов и не могла до конца честно сказать себе, почему. В этом была и зависть: к их деньгам, связям, возможностям не ждать, не терпеть, не объяснять. И беспомощность, оттого, что перед этой властью врач оказывался странным образом слабее, чем перед любым агрессивным пьяницей из приёмника. Блатные никогда не приходили одни: за ними тянулись родственники, намёки, фамилии, фразы, за которыми угадывались чужие кабинеты и телефоны. И каждый раз приходилось помнить: одно неверное слово может оказаться дороже правильного диагноза.

– Я не собираюсь терпеть это, – продолжила женщина, наконец повернув к ней голову. – Я здесь лежу не для того, чтобы по моим вещам кто-то лазил.

Она говорила не о боли и не о лечении – её раздражало, что кто-то посмел сунуть руки туда, куда обычно допускают только с разрешения.

Тело среагировало раньше, чем мысль. И только потом взгляд выхватил из тишины лёгкое смещение тени у стены.

Она шагнула вперёд и схватила девочку за плечо.

Не рассчитав силу. Не подумав. Просто схватила так, как хватают, когда нужно остановить, а не разобраться. Девочка дёрнулась, резко вскрикнула, и это окончательно сорвало остатки самоконтроля. Доктор рванула сильнее, вытаскивая её на свет, и почувствовала, как что-то холодное и твёрдое скользнуло по чужой коже.

Браслет.

Она не сразу это осознала, только отметила где-то на периферии ощущений, как будто задела что-то лишнее.

– Ты вообще кто?! – сказала она громко, уже глядя на девочку. – Кто тебе позволил здесь находиться?

Девочка вырвалась и отступила на шаг. Это был не ребёнок в привычном смысле – скорее подросток, лет четырнадцати, худощавый, с резкими чертами лица и напряжённым, настороженным выражением. Одежда была аккуратной: тёмная куртка, чистые джинсы, обычные кроссовки. Всё не новое, но подобранное старательно, как будто важно было не выделяться.

– Я ничего не брала, – сказала она быстро, не отводя взгляда. – Она врёт.

– Да вы посмотрите на неё! – пациентка почти приподнялась на локтях. – Вы вообще отдаёте себе отчёт? Я здесь лежу за деньги. За большие деньги. И если у меня что-то пропадёт, вы будете отвечать. Лично.

Слова «лично» и «отвечать» прозвучали как угроза – привычная, отработанная. Доктор почувствовала, как внутри всё сжалось. Именно поэтому она действовала так быстро.

Она не посмотрела на руки девочки, не обратила внимания, как та прижимает одну к другой. Всё внимание было приковано к пациентке, к её голосу, к уверенности, с которой та распоряжалась ситуацией, к перспективе скандала, который мог выйти далеко за пределы этой палаты.

– Выйдем, – сказала она девочке. – Сейчас же!

Она снова схватила её, уже за локоть, и повела к выходу, не давая времени ни на сопротивление, ни на объяснения. Дверь захлопнулась за ними слишком громко, и этот звук на мгновение прорезал весь этаж, прежде чем раствориться в ночном гуле.

В коридоре было ярко и холодно. Девочка дёрнулась, попыталась вырваться, и в этом движении было что-то такое не детское, не испуганное, а упрямое, что внезапно заставило доктора понять: она не справляется. Не физически – психологически.

– Отпусти, – сказала девочка сквозь зубы. – Ты не имеешь права.

– Замолчи, – ответила доктор, и в этом слове было слишком много накопившейся злости.

Она потащила её к дежурному кабинету. В эту ночь никто не обращал внимания на такие сцены, каждый был занят своим куском чужой ответственности. Именно поэтому можно было идти так быстро и быть уверенной, что никто не остановит.

Дверь кабинета закрылась. Здесь пахло кофе, лекарствами и усталостью. Доктор отпустила девочку и только тогда посмотрела на неё внимательно, уже профессионально.

Синяки она увидела не сразу. Сначала напряжённое лицо, сжатые губы, взгляд, в котором не было просьбы. Потом – тень под глазом: чёткая, с желтоватым краем, удар был не сегодняшним. Следы на шее – несимметричные, пальцевые, такие остаются, когда сжимают, а не хватают случайно. Ссадины на предплечье – защитные, девочка явно закрывалась руками.

И рука – та самая, которую она прижимала к себе. Царапина была свежей.

– Покажи, – сказала доктор уже тише.

– Не буду, – ответила девочка. – Ты меня ударишь.

– Я врач, – сказала она автоматически. – Я не бью детей.

Слова прозвучали уверенно, но не совпали с ощущением в теле. Девочка усмехнулась – коротко, почти презрительно – и всё-таки разжала пальцы.

На коже была царапина. Тонкая, с выступившей кровью.

Доктор смотрела на неё слишком долго.

– Где ты это получила? – спросила она наконец.

– Ты, – сказала девочка сразу. – Это ты меня поцарапала. У тебя браслет.

Доктор машинально посмотрела на своё запястье.

Браслет был на месте.

– Как тебя зовут? – спросила она, резко меняя тему.

– А если скажу, ты отпустишь?

– Скажи, – сказала доктор. – И скажи, откуда ты.

Девочка помолчала, потом бросила:

– С Менделеева.

Доктор кивнула. Этого было достаточно. Она знала этот адрес – старое здание, облупленные стены, детский дом, откуда дети иногда «терялись» на ночь или на неделю.

В голове сразу выстроилась привычная цепочка: позвонить в милицию, ответственному врачу, в детдом. Формальности. Бумаги. Всё то, что нужно было сделать.

Она посмотрела на часы, в милиции может быть и поднимут трубку, а вот в детском доме вряд ли. Да, проще положить в больницу до утра, чем ждать пока за ней приедут.

– Придётся сообщить, – сказала она. – В милицию, и на Менделеева.

Девочка ничего не ответила.

И в этот момент доктор впервые ясно почувствовала: всё, что она будет делать дальше, – правильно. Формально. И всё равно этого окажется недостаточно.

Глава 2

Она проснулась, не сразу понимая, где находится. Сначала было только ощущение тяжести в руках и неприятное, вязкое давление в плечах, как будто тело долго удерживало себя в слишком собранном, неестественном положении и теперь требовало объяснений и наказания за эти мучения. Лоб упирался в собственные сложенные руки, под ними ощущалась шероховатая поверхность бумаги, и лишь спустя несколько секунд сознание догнало простое и почему-то неловкое объяснение: она уснула за столом, над раскрытым журналом, не успев ни закрыть его, ни откинуться на спинку стула, словно боялась позволить себе даже эту малость.

Глаза сфокусировались медленно. Строки находились слишком близко, буквы распадались, но одна запись всё равно пробивалась сквозь это расплывчатое зрение – не потому, что была важнее других, а потому, что стояла последней, на самом краю ночи, там, где обычно уже ничего не должно было происходить.

03:45.

Ушибы мягких тканей лица, рук. Сдавление шеи. Ссадины.

Палата 223.

Проживает: ул. Менделеева, 17, детский дом № 1.

Она задержала взгляд именно на этой строчке – «Детский дом № 1», – и поймала себя на посторонней, почти раздражающей мысли: почему его вообще так назвали, первым, если в городе он был единственным. Как будто заранее предполагалось продолжение – второй, третий, – будто это не исключение и не трагическая ошибка, а система, просто ещё не разросшаяся до своих настоящих размеров.

Город тоже когда-то был другим. Большим, шумным, живым, рабочим – с заводами, сменами, праздниками, с ощущением, что у всего есть направление и смысл. Теперь он проживал смутное, вязкое время, в котором зарплаты платили чем угодно, кроме денег, а человеческая жизнь стоила меньше тысячи долларов, не в переносном смысле, а вполне буквально, по слухам, по обрывкам разговоров, по тому, как быстро о ней переставали говорить.

Мысли наслаивались одна на другую, беспорядочно, уводя в воспоминания, сожаления и непонимание. Она так и не выяснила, пропало ли что-нибудь у той блатной пациентки. Разум почти автоматически подсовывал успокаивающую версию: скорее всего, нет. Если бы что-то действительно исчезло, разговор уже давно шёл бы с начмедом, с правильными интонациями, с фразами о дисциплине и намёками на то, что «такой беспорядок» будет компенсирован из чьей-то зарплаты. Но это объяснение не приносило облегчения, оно просто занимало место, не позволяя выходнуть.

Она не выяснила и самого простого – имени девочки.

Ночью это казалось допустимым. Тогда было важно другое: напоить её сладким чаем, накормить котлетой, оставшуюся с ужина, который она так и не успела съесть. Имя можно было спросить потом. Как и всё остальное. Ночью всегда казалось, что потом будет время.

Милиция не ответила. Детский дом – тоже. В журнале остались пустоты, которые следовало заполнить: во сколько звонила, сколько раз, какие ещё данные можно уточнить. Всё это предстояло сделать утром – в нормальное, дневное время, когда у всего есть телефоны, регламенты и ответственные лица.

Она поднялась и посмотрела на часы.

5:50.

Коридор был ещё тихим, но уже не пустым: за дверями палат слышалось осторожное шебуршание, кашель, чьё-то неуверенное передвижение. Она всегда любила это время – промежуточное, не принадлежащее ни ночи, ни дню. В нём ещё можно было на секунду поверить, что ситуация под контролем, пусть даже формально, пусть даже ненадолго.

Сонная медсестра прошла мимо, направляясь в процедурную, зевая и поправляя халат. Больница просыпалась медленно, нехотя, словно не до конца соглашаясь взять на себя то, что произошло за ночь.

Она машинально посмотрела на своё запястье – и остановилась.

Браслет был на месте. На внутренней стороне одного из звеньев темнело крошечное пятнышко, слишком маленькое, чтобы его можно было заметить случайно, и слишком отчётливое, чтобы сразу списать на грязь или тень. Она провела по нему подушечкой пальца. Потом сильнее. Пятно не исчезло.

В животе возникло короткое, неприятное, почти физическое отвращение, как будто она прикоснулась не к металлу, а к чему-то чужому и недопустимому. Металл был холодным и гладким, и именно это делало пятно особенно неуместным, словно оно не имело права здесь находиться. Вслед за отвращением пришло резкое, узнаваемое чувство, которое она уже испытывала, при котором кровь перестаёт быть просто следом и становится доказательством, а не фантазией.

На секунду ей показалось, что она уже видела нечто подобное раньше, но не на металле, а на коже, и в тот же миг внутри сжалось то самое старое, безымянное напряжение, при котором главное – не сделать еще хуже, не выдать себя, не спровоцировать ещё больший ущерб.

Это не может быть кровь, – подумала она слишком быстро.

И тут же поймала себя на том, что не уверена, зачем вообще формулирует это как оправдание.

Она опустила руку и пошла по коридору.

223-я палата находилась недалеко. Решение положить девочку именно туда ночью казалось ей тогда единственно возможным, а значит правильным. Она не имела права её отпустить после того, что увидела. К тому же в палате лежала Елена Сергеевна.

Первый человек, которого она встретила в отделении в 1992 году, когда пришла сюда практиканткой – растерянная, с колотящимся сердцем и руками, которые не слушались. Именно Елена Сергеевна тогда без лишних слов показала, как держаться, как не теряться, как не выдавать страх. За два года они сдружились. В 1994-м Елена Сергеевна уехала в Чечню. Вернулась уже другой, с сердцем, которое больше не выдерживало прежних нагрузок, с двумя инфарктами и привычкой воевать теперь не с людьми, а с собственным давлением. С тех пор она ложилась к ней на лечение регулярно.

Доктор тихо открыла дверь палаты.

Кровать, на которой должна была лежать девочка, была идеально заправлена. Слишком идеально. Простыня без складок, подушка на месте, тумбочка пустая. Ни одного признака, что здесь кто-то провёл ночь.

Как будто здесь действительно никого не было.

Елена Сергеевна спала.

– Елена Сергеевна, – негромко сказала она.

Та приоткрыла глаза и посмотрела на неё без удивления.

– Что случилось?

– У вас ночью… девочка была. Вы её видели?

Елена Сергеевна нахмурилась, словно всерьёз обдумывая вопрос.

– Нет, – сказала она после паузы. – Никого не было. Ты, наверное, устала.

И это «наверное» застряло внутри, не находя себе места.

В процедурной медсестра ответила почти так же – слишком быстро:

– Детей ночью не было.

Она уже отвернулась, но затем, словно спохватившись, добавила тише:

– Вас ночью эта вызывала? Всё ей что-то мерещится. И вам опять что-то показалось…

Слово «опять» задело сильнее, чем следовало. Был один случай, давно, когда она не настояла, решив, что тревога преувеличена. Тогда всё обошлось. По крайней мере, официально.

Этого было слишком мало, чтобы зацепиться, и слишком много, чтобы забыть.

Да, больные иногда уходили сами. Такое случалось. Разум настойчиво подсовывал это логичное, удобное, профессиональное объяснение. Но оно не успокаивало. Напротив, усиливало тревогу, потому что за ним неизбежно следовал следующий вопрос: а если я ошиблась? И хуже, а если нет?

К семи пришла заведующая – собранная, властная женщина, которую боялись и уважали одновременно. Начался обычный рабочий день: обход, назначения, короткие разговоры. Больница наполнилась голосами, и в этом шуме мысль о девочке начала отступать. Она не исчезала, а именно отступала, как нечто, не получившее санкции на существование.

Заведующая пролистала журнал и задержала взгляд на ночной записи.

– И зачем тебе это? – сказала она, не поднимая головы. – Если её никто не видел.

Фраза была произнесена спокойно. И именно поэтому прозвучала как приговор. В голове помимо воли пронеслись обрывки картин, не связанных в последовательность, но от этого ещё более навязчивых. Тёмный подъезд, лестничный пролёт, где легко оступиться; чья-то рука, сжимающая горло слишком уверенно, будто это уже делали не в первый раз; протокол с формулировками, в которых всё будет звучать аккуратно и безлично: поступила, покинула, дальнейшая судьба неизвестна.

И следом другое, еще более липкое: лица коллег, короткие взгляды, осуждение за спиной, вопросы, заданные уже после – когда станет известно, что девочка была здесь. Почему не настояла? Почему отпустила? Почему не подняла шум? И самое опасное из возможного: а не потому ли, что испугалась ответственности?

Эта мысль застряла глубже остальных как подозрение, которое она сама не была готова сразу отвергнуть.

Доктор ничего не стала исправлять. Только дописала: во сколько звонила, куда именно, и что ребёнок покинул больницу самостоятельно. Формулировка выглядела безупречно. Профессионально. И от этого становилась почти невыносимой.

Единственной, кто действительно видел девочку, оставалась блатная пациентка. Мысль о разговоре с ней вызывала физическое сопротивление. Тем более что та уже успела пожаловаться на то, что доктор «не обеспечивает спокойное лечение» и что «на дежурствах у неё постоянно что-то происходит».

– Потерпи, – сказала заведующая после обхода. – Она скоро выпишется. Даже у меня на неё управы нет. А ты иди домой, отдохни.

Доктор кивнула.

Уже выходя из отделения, она снова посмотрела на браслет.

Пятнышко было на месте.

И теперь оно было единственным, что не соглашалось исчезнуть вместе со всем остальным.