Человек номер 7600

Егор Лопатин

Человек номер 7600

Они летели над землёй на высоте десяти тысяч метров. Хотели поскорее добраться домой. Но судьба решила иначе. Крушение самолёта рейса «Мурманск — Москва» произошло внезапно, и только выжившие пассажиры этого борта могли знать, где они упали и что с ними стало. Сможет ли человек жить обычной жизнью, если видит гибнущих рядом людей, море крови и осознает, что сам вот-вот может стать трупом?

ЧЕЛОВЕК НОМЕР 7600

ГЛАВА 1

Мурманск. Вылет. 2:30 ночи. Почти две тысячи километров, и я снова буду в городе мечты всех деревенских парней и девчонок, которые едут туда, чтобы удачно выйти замуж или стать криптовалютчиками и сидеть в офисе «Москва-Сити». Я же — обычный сварщик с хорошим опытом и прямыми руками. Получаю не низкую, но и не высокую зарплату, живу в съемной квартирке недалеко от центра (да, это мне не важно, главное, что рядом метро), раскатываю по всей российской территории не как турист, а как командированный раб строительной системы. Небо. Темное небо, мы летим. Я на высоте 10 тысяч метров над землёй, под ногами только металлический пол и ковролин. И в этот момент от скуки в мыслях не нашедшего до сих пор себя человека, не знающего, что заставляет его мотаться по городам в одиночестве и депрессии, рождается вопрос. А что, если самолёт не долетит до пункта высадки пассажиров? Что, если я не долечу? Что, если я пассажир-заяц? (А ведь раньше зайцев высаживали на путях). С этими дурацкими мыслями я уселся поудобнее в кресле и посмотрел в иллюминатор самолёта. Акриловое стекло с воздушными промежутками и отверстием для выравнивания давления передавало ночные пейзажи неба. Земля горела фонарями городов, множеством трасс и домов. И на мгновение промелькнула мысль в моей пустой, но до отказа забитой планами на жизнь голове: «Что, если именно это окошко не выдержит давления? Что, если пойдёт микротрещина от отверстия в иллюминаторе, оно лопнет мне в лицо и высосет меня наружу, как пылесос заглатывает пыль или как проститутка, которая обслуживает мужчину, оплатившего эту услугу? Что, если мои лёгкие тогда лопнут, как воздушный шар, кровь начнёт заполнять мой внутренний мир, польётся из всех отверстий, и я захлебнусь в собственной жиже, в собственном кровавом море? Или наоборот: от ветра мне оторвёт голову, и она попадёт в реактор, который её перемелет, как мясорубка перемалывает сухожилия свинины или говядины?» Все эти мысли на какое-то мгновение оттолкнули сон, но после зашла стюардесса, и сна вообще не стало.

Она, в юбке-карандаш на шикарных каблуках, с красивыми ногами в капроновых колготках, которые подчеркивали весь блеск ее потрясающей фигуры, объясняла, как правильно себя вести при чрезвычайной ситуации. Показывала, как пользоваться кислородной маской, надевать жилет, пристегивать ремень безопасности, а также говорила о нахождении аварийных выходов. После этого, пожелав хорошего полёта, она развернулась и, покачивая манящими бедрами в облегающей юбке и со сдвинутой набок пилоткой, ушла в комнату отдыха. Я переварил информацию из её уст и, глядя в иллюминатор на уже светлеющее небо, медленно погружался в сон.

Кажется, я спал бы вечно и уже по прилете удивился бы, что всё прошло успешно и с мягкой посадкой. Но сильный гул и бешеная тряска в самолете думали иначе. Люди в панике смотрели на соседей рядом и не понимали, что происходит в салоне. Я же, глядя на них, думал, что происходит снаружи. Я слышал какие-то непонятные выкрики и панические обсуждения сидящих рядом пассажиров. Стюардесса, которая проводила инструктаж по поведению в самолёте, бегала между креслами, успокаивая сильно волнующихся людей. В какой-то момент заговорил динамик. Звук был настолько нечетким, что капитана было еле слышно из-за сильных помех.

— 7700… 7700… — передавал он кому-то информацию, но в шоке я ещё сам не вникал, что происходит на самом деле.

Самолёт начало трясти еще сильнее, и в какой-то момент он накренился на правый борт. Меня сильно прижало к окну. Сумки других пассажиров начали выпадать из багажных полок: в меня прилетел чей-то рюкзак, в кого-то попала большая сумка. Кто-то стал биться в конвульсиях, напоминающих эпилептический припадок, а женщина, сидящая напротив меня, вцепилась в кресло так, что её лакированных ногтей не было видно на подлокотнике — казалось, будто они впились прямо внутрь него.

Я видел, как люди в панике, с шоком на лицах и пронзительными, как нож, криками, стали отстегиваться от своих мест и падать на правый борт самолета, словно пошел человеческий дождь. Они падали, кричали, охали, стонали от ушибов и резкой боли. Из-за свободного падения этих тел я слышал тупые удары, будто бы несколько ударников собрались в одном месте и поочередно били в барабаны. Я видел, как кто-то сломал кому-то нос: кровь мгновенно брызнула на обшивку сиденья и моментально впиталась, будто эта чёртова «Победа» только и ждала момента, чтобы испить человеческой плоти, той самой красной, но тёплой «Кровавой Мэри». Хотя я был уверен: у всех падающих и лежащих, пребывающих в очередном шоковом ударе, кровь была ледяной. От жуткой картины она застыла в жилах, превратилась в сгусток гуаши, в которую добавили совсем немного воды. Мурманск заморозил её ещё на взлётной полосе, зная, что дьявольская «Победа» устанет лететь с грузом на высоте 10 тысяч метров и захочет выпить.

Она вела нас, словно пьяная баба за рулём старенького авто. Из стороны в сторону кидала людей, будто льдинки в стершемся от работы шейкере. Чтобы на выходе впитать, влить в себя коктейль из человеческих душ.

Где-то доносилось:

— 7600… 7600… 76…

Я понимал, что это конец. На рассвете никто не будет знать, где мы упали. И какой бы Она ни была, мы упадем на восходе яркого, оранжевого солнца.

«Это будет красиво», — подумал я. Но вдруг я увидел Её, и мне захотелось жить.

ГЛАВА 2

Самолёт с бешеной скоростью и жесткой тряской тянуло вниз. По ощущениям, капитан борта старался сделать всё возможное, чтобы металлическая птица вела себя сбалансированно и мягко приземлилась на только что выпавший снег Карелии или в приток какой-нибудь реки. Никто из пассажиров не знал, где мы летим, где окажемся, умрём или выживем. Все то и дело пытались что-то сделать: сесть, помочь пострадавшим, выжить. Женщина, сидящая напротив меня, была пристегнута и бормотала какую-то молитву, тем самым успокаивая своего сына. Её глаза, широко раскрытые от страха, были похожи на запотевшие фары автомобиля, который пробирается по дороге сквозь туман. Она что-то повторяла монотонным голосом, глядя в одну точку впереди стоящего пассажирского сиденья. Ее ярко накрашенные губы перебирали буквы, пытаясь выплюнуть слова молитвы. Растрепанная от бешеной тряски прическа напоминала моток колючей проволоки (но кому до этого было дело). Ее тело словно парализовало, и всё, что у нее двигалось, — это правая окровавленная рука, которая поглаживала голову сына.

Самолёт стал выравниваться (спасибо капитану). Я скинул с себя все вещи, которые падали с соседних багажных полок и пассажирских мест. На мгновение настала тишина, и многие присутствующие стали подниматься: кто-то садился, кто-то кашлял и, хромая, двигался к хвостовой части «Победы». Я же не мог оторвать глаз от женщины с сыном. Ее голова откинулась назад, и картина, которую я увидел потом, повергла меня в шок. На ее коленях лежала светлая голова ребенка, в которой виднелась темно-алая дыра размером с мой кулак.

«Иллюминатор не треснул и не высосал нас, как пылесос… Но всё же он убил. Убил не меня. Он забрал сразу две души. Две невинные, светлые, как волосы этого ребенка, души», — подумал я и начал выходить из своего коматозного оцепенения.

«А может, и не такая светлая душа у этой дамы, раз она потащила своего ребенка черт знает зачем в этот Мурманск и подвергла его страшной катастрофе. Детей такого возраста в салоне больше и не было, и, может, проклятая «Победа» решила наказать ее за это. Но учиться на ошибках она уже не сможет», — пронеслось у меня в голове. После чего я ещё раз взглянул на ее лицо и понял: то, что мне казалось помадой, оказалось запекшейся кровью.

«Так, наверное, и выглядит прощальный поцелуй. Прощальный поцелуй смерти».

«Mayday, Mayday…» — многократно слышались сообщения о бедствии.

— Уважаемые пассажиры, внимание! Держитесь крепче. Критическая ситуация. Приготовьтесь к аварийной посадке.

«Интерком снова заработал, — подумал я. — Значит, есть шанс приземлиться. Жёстко. Но не разбиться насмерть и не стать кровавым пятном на холодной земле».

Самолёт вновь стал крениться вправо. Я незамедлительно принял позу «эмбриона», проверил, надёжно ли пристегнут и не мешают ли мне вещи, которые могут травмировать. Люди снова стали болтаться в салоне, как множество воздушных шаров. «Зачем вы отстегивали ремни? Для чего вы ползли до хвостовой части?» — зажмурив глаза, чтобы не видеть весь ужас картины, я размышлял над этими вопросами, успокаивая себя, чтобы не поддаться панике. Тряска стала намного сильнее, чем была до этого, человеческие вопли усиливались так, что от этих криков резало уши. Самолёт не щадил никого. Будь то женщина, мужчина, подросток или старуха, которая летела домой к родственникам, чтобы посидеть за чашкой горячего чая и поговорить о семейном быте. Я открыл глаза и, чтобы не смотреть на бедных людей, похожих на космонавтов МКС, бросил взгляд в акриловое стекло с воздушными промежутками и отверстием. В трясущемся салоне завалившегося на бок и летящего вниз самолёта я видел землю. Солнце давало уже достаточно света, чтобы разглядеть облака, покрытые белой пеленой. «То ли это утренний туман, то ли что-то горит, и дым не хочет уходить, будто выталкивая «Победу», чтобы она наконец-то выиграла эту гонку со смертью».

В какой-то момент резко открылись отсеки с кислородными масками. «В самолете они открываются автоматически, когда давление в салоне падает на высоте более четырех километров, что приводит к нехватке кислорода», — это я слышал ещё со студенческих лет и как будто бы знал, что в жизни эта информация мне пригодится. Панели с масками свисали над сиденьями, как ёлочные игрушки на Чертово Рождество, чтобы пассажиры могли начать дышать обогащённым кислородом, пока пилоты старались снизить самолёт до безопасной высоты.

— Куда ещё ниже?! Мы и так падаем… — уже вслух выкрикнул я сам себе.

Кровь. Непонятный хруст. Скрежет и безысходность. Вот что оставалось в салоне на высоте плюс-минус 3–4 км. Люди, словно мухи на клейкой ленте, прилипали к правому борту. Пристегнутые же держали маски у ртов, жадно глотая воздух забитыми от страха лёгкими. Чья-то нога, обутая в ботинок «Камелот», свисала надо мной и судорожно дрожала, но не от страха или состояния психологического шока… Эта «Победа» забрала ещё одну душу и теперь трясла тело, будто Смеющийся пёс из игры Duck Hunt поймал утку и теперь радуется своему улову.

«Эй, а я помню этого парня. В черных потертых джинсах, в рубашке с надписью Metallica, с широким кожаным ремнем и серьгой «Анархия» — он сидел в зале ожидания в обнимку со своей гитарой и ждал, когда они с его Gibson отправятся в полёт, чтобы на Арбате через пару часов петь песни».

— Ой, извини, парень, — сказал он мне, когда случайно наступил на ногу у стойки регистрации.

— Да ничего, всё нормально. Классный прикид, — ответил я с неуверенной улыбкой на лице.

— Не мог бы ты подержать мою «малышку», пока я надену куртку?

— Конечно, без проблем, старина.

«Старина… зачем я ему это сказал?» — промелькнуло у меня в голове. Я взял гитару за гриф через чехол и держал её, пока он надевал свою кожаную косуху с мехом внутри.

— Спасибо, дружище! — забрав её обратно, он пожал мне руку, и мы продолжили стоять в очереди на борт.

«А может, эти так называемые панки, рокеры, анархисты, дьяволы и не такие уж отморозки, и не нужно их судить по внешнему виду?» — подумал я тогда про себя и в ожидании уставился на его ботинки, отдавившие мне ногу.

Теперь же я уставился на ботинок этого парня, и на глаза навернулись слезы. Возможно, многие присутствующие не заслуживали такой участи, в том числе и я, но судьба решила иначе. Может, ей виднее? Может, мы все выберемся из этого дерьма и пойдем домой? А может, останемся в своих креслах в остатках разбитого самолета и будем сидеть под открытым утренним небом, ожидая, когда нас опознают по нашим останкам.

Через несколько мгновений я увидел стюардессу. Она перебиралась, будто паук, с трудом дотягиваясь от одного кресла к другому, словно пытаясь вырваться из плена «Победы» и помочь пострадавшим. Белая блузка, которая ей очень шла, была порвана на левом рукаве и залита кровью. На ней уже не было тех шикарных блестящих каблуков, а юбка-карандаш превратилась в выжатую половую тряпку, о которую только что вытер руки какой-нибудь механик автомастерской. Она не подавала вида, что сильно напугана, и с абсолютным спокойствием в голосе спрашивала у пассажиров, все ли с ними в порядке. Но если в данной ситуации забыть о ее профессии и смотреть на нее как на человека, который хочет жить, — передо мной ползла девушка в изматывающем состоянии абсолютного страха. Страха за людей и, в последнюю очередь, за себя. В ней не осталось лучезарной улыбки и блеска в глазах, а темные волосы, которые уже не прикрывала голубая пилотка, были похожи на выжженную солому. Из всего ее прежнего блеска мерцала лишь маленькая табличка на правой стороне голубенькой жилетки, где было написано: «ПОБЕДА Анна».

Я с трудом поднял левую руку, чтобы она меня заметила, и это сработало. Нас разделяло всего два ряда кресел, но часть фюзеляжа думала иначе и не хотела, чтобы Анна до меня добралась. Задняя левая сторона хвостового отсека резко и без предупреждения отломилась и улетела назад под сильным порывом ветра. Люди, полезшие туда ранее и пытающиеся спастись с надеждой в сердцах, стали разлетаться в небе. Это походило на муравейник, о который споткнулся грибник, и все крохотные муравьишки от удара стали разлетаться в стороны, как песчинки на ветру.

Я почувствовал утренний, леденящий тело и разум ветер. Иллюминаторы, как перегоревшие лампочки, взрывались один за другим, и рефлекторным движением я сжался в позу «эмбриона» до такой степени, будто кости стали пластилиновыми, а сам я свернулся, как улитка в раковине. Наконец и мое окно разлетелось вдребезги — так, что я даже не почувствовал стекол. Я был словно в трубке пылесоса, но мне так не хотелось залетать в этот мешок. Никому не хотелось. Но грязь, которая плохо держится на ворсинках ковра, всегда попадает внутрь. Я же был чем-то лучше и был не один. Свист и звуки скрежета металлической обшивки царапали грудь и голову. По ощущениям, какой-то доктор вскрыл мне череп и чешет пинцетом сердцевину мозга.

Капитан самолета уже ничего не мог сделать. Он старался и пытался выровнять «птицу», спасти пассажиров, посадить самолет, но теперь «Победа» и люди в ней были сами по себе. Земля становилась всё ближе и ближе. Всё чётче можно было разглядеть объекты внизу. Мы были как будто богами и сверху наблюдали за происходящим. Дороги, как вьющиеся змеи, расползались в разные стороны по земной поверхности, словно вены на руках от сильного напряжения; они вились одна за другой и пропадали в лесах и утреннем тумане. Лес с высоты птичьего полёта был похож на щетину небритого три дня мужчины, и мысль о том, что мы пролетим по нему на бешеной скорости и обрубим носом «Победы» макушки всех ёлок и берёз, напоминала мне скольжение бритвы по щекам, срезающей жёсткие волосы до корней.

Меньше полутора километров оставалось до земли. В салоне, кроме гула и свиста, повисла тишина.

«Неужели все погибли, и я остался один?» — летя на бешеной скорости вниз, думал я. Я суетливо, с паникой в душе съёжился так, что, казалось, из меня вылезут наружу все рёбра, колени сломаются, как спички, и из меня можно будет слепить котлету и кинуть её на раскалённую сковороду. Крышу самолёта снесло. Осколки и вещи резко задуло в заднюю часть. Кресла с пристёгнутыми и полуживыми людьми оторвало от металлического пола и унесло наверх. Я слышал то ли крики, то ли визги, то ли это бешеный ветер в виде самой смерти смеялся нам в лица и целовал каждого, прощаясь с нами. Моё сознание оставило меня. Темнота. Головокружение. Что-то ударяло по лицу, царапало лоб и руки. Сильный удар. Грохот. Взрыв. Кажется, я умер.

ГЛАВА 3

Утро. Гудки автомобилей, пробки длиной в километры, поспешные шаги людей с папками и портфелями на тротуарах — жизнь в Москве била ключом. Забитые до самых дверей вагоны метро и автобусы мчались по городу и под ним до пунктов высадки, чтобы поскорее избавиться от мешков с костями и с облегчением замереть на конечных станциях, остывая и как будто переводя дух после долгой пробежки. Водители автомобилей кричали из окон другим, что те не умеют водить и купили права в переходе под Театральным проездом. Девушки в элегантных пальто и с сумочками от «Луи Виттон» грациозно шагали по улочкам Москвы, представляя, что они находятся во Франции на Неделе моды.