Поэтический вечер под чёрными флагами Кашгарки

Edward Nemirovsky

Поэтический вечер под чёрными флагами Кашгарки

ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

под чёрными флагами Кашгарки

Из романа «Врата Мгновения»

Они встретились, как договаривались, и Ефим в роли гида знакомил Якова с теми улицами и домами, которые он помнил с детства: когда-то его семья тут жила после переезда из Белоруссии.

Якову было очень интересно, поскольку он здесь никогда не бывал.

— Кашгарка — самый древний район Ташкента, — рассказывал Ефим. — Живет она своей сумасбродной, особенной жизнью. Правда, тридцатые годы внесли изменения — голодомор на Украине привел к новой волне переселенцев, они знали, что Ташкент — город хлебный, «и совсем не бедный», и потянулись сюда. Среди них было немало евреев, но количество их резко увеличилось недавно, в начале войны, и теперь Кашгарку в шутку называют «Хаимштрассе».

— Хороший юмор! — рассмеялся Яша.

— Да, да! — тоже рассмеялся Ефим. — Здесь доводилось мне встречаться с одесскими евреями, и всегда я удивлялся своеобразию их «русского» языка. К примеру, «Я таки пошел на работу!» Или: «Ну, так вы будете покупать или мне забыть вас навсегда?»

Яша смеялся, а довольный Ефим продолжал декламировать по памяти:

— «Соломон, сколько будет семью восемь?» — «А мы продаем или покупаем?» А вот еще: «Сара Вольфовна, не хочу вас расстраивать, но у меня все хорошо». В общем, в Ташкенте появилось нечто вроде небольшого Житомира или чуть-чуть Бердичева. А прежде здесь было много представителей так называемого криминального мира и обычной шпаны — местных хулиганов, — продолжал рассказывать Ефим, когда они бродили по старым тупикам, переулкам и дворам. — Это район Шейхантаур. Здесь во дворе жила одна моя школьная подруга, кстати, и наша с тобой знакомая Татьяна Есенина, и многие другие известные люди, которые уже переехали в центр.

— Впечатление, что эта махалля строилась без какого-либо плана — как бог на душу положит, — сказал Яша, предпочитавший строгость и стройность в любых чертежах и инженерных проектах.

— Да, это верно. Говорят, сто пятьдесят лет назад здесь было чуть более сотни одноэтажных глинобитных домиков, где жили выходцы из Китая.

— А почему речка такая вонючая? — спросил Яков.

— Мусор выбрасывают в нее. Чаули — так называется эта речка. Очень много понаехало разного народа со всей страны. Этот жилой массив некогда был чистым, а теперь — захламленный.

Яша продолжал с интересом рассматривать дома, грязные переулки и улочки, как будто находился где-нибудь во Флоренции.

— А в этот кинотеатр мы часто ходили, отстаивая очередь в кассу, — показал Ефим на здание весьма экзотического и сурового вида. — Клуб, который ты сейчас видишь, называется Парашюткой — остатки красивого храма. В прошлом веке на этом месте был тюремный замок и при нем церковь, Покровская.

— А почему «Парашютка»?

— Тут парашюты шили: когда тюремный замок перешел в собственность большевиков, в нем открыли фабрику.

Теперь Яша с интересом рассматривал темно-коричневое здание — толстые, с метр, стены и окна почти на уровне земли, с поржавевшими решетками.

— В этих полуподвальных помещениях жила тюремная обслуга, прачки, какие-то серые личности, мало чем отличающиеся от арестантов.

— Ходить мимо этих окон неприятно, — заметил Яша.

— А сегодняшняя встреча, Яша, не для развлечения, — сказал Ефим серьезно, загадочным тоном и посмотрел на него.

— Что же это за встреча? — спросил Яков.

— Скоро узнаешь!.. В детстве, когда мы бегали смотреть кино в этот клуб, мы совсем не задумывались, что это остатки церкви. Старожилы рассказывали, что после революции с куполов снесли кресты, сняли башенки и организовали в этом здании кинотеатр. Мы ходили сюда с Мирой на «Тарзана». В прошлом веке обитатели этого мрачного замка занимались общественно полезным трудом, а плоды этого труда появлялись не только на базаре, который теперь называется Алайским, но и на различных выставках, где-то примерно в 1890-е годы.

— А что конкретно арестанты производили?

— Мебель, столярные и вязаные изделия и даже вроде аппарат — предупредитель землетрясений, которые здесь бывают часто. Но особое внимание привлекали к себе их произведения искусства из мятого хлеба. Лепка разных вещей из хлеба достигла, говорят, совершенства. Некоторые из заключенных в этом своеобразном виде творчества демонстрировали уникальные художественные способности. И все это продавали или показывали на выставках.

— Вот времечко-то счастливое было! — протянул Яков.

— К чему ты это?

— Из хлеба, как из глины, скульптуры ваяли. А теперь? По карточкам чтобы хлеб получить — всю ночь в очереди надо простоять.

— Сегодня, Яша, ты узнаешь еще больше! То, что скрыто от всех, и то, о чем лучше никому не рассказывать.

— Интригуешь? Ну ладно, потерплю.

— Вот в этом клубе и состоится наша встреча. Организовал ее я. Здесь проводят концерты или показывают кино. Я оформил это мероприятие на себя как вечер поэзии, на котором мы будем читать свои стихи.

— И на самом деле это так?

— Не совсем… Сейчас объясню. Я познакомился с одной украинкой, очень симпатичной девушкой, она тоже пишет стихи. Так вот…

— А! Ты уже успел изменить не только моей сестре, — перебил его со смехом Яша, — но и замечательной актрисе Этель Ковенской?

— Да! Эта девушка мне тоже очень нравится! — сказал Ефим, но с серьезным лицом. — А после чтения стихов начнется самое интересное: мы будем слушать рассказы людей, которые приехали сюда из Украины и других мест, спасаясь от голодомора. Приехали они в тридцатые или совсем недавно. Они здесь живут и работают, и носят в себе эту боль — тайну того, что же на самом деле происходило с ними и происходит сегодня в Украине и в других областях страны. Это то, что мы сегодня узнаем, и об этой встрече никому нельзя рассказывать, Яша.

— А если это так секретно… ты всем веришь, кто тут будет? — спросил Яков.

— Здесь все свои. Не сомневайся. Сторож — проверенный человек, давно знает моих родителей и меня, еще с тех пор, когда я ребенком бегал по этим улицам. Не продаст. Недавно его демобилизовали с фронта после ранения, вернулся без ноги. Я с ним договорился, и он предоставил мне комнату.

Беседуя, Яков и Ефим зашли в здание клуба — бывшей тюремной церкви. Немолодой человек на костылях, с глубокими шрамами на лице, встретил их и проводил в небольшую комнату с открытой верандой и выходом в уютный дворик.

— Откуда у него такие ужасные шрамы? — спросил Яков.

— Говорят, был в плену и чудом спасся: ночью выбрался из открытой могилы — оврага с трупами пленных, которых немцы расстреливали там каждый день. А утром его, полуживого, подобрали партизаны.

— Я слышал, тех, кто был в плену, считают предателями, — заметил Яша. — Не кажется ли тебе это странным?

— Что именно?

— Он на свободе…

— Не волнуйся… — Ефим задумался на минуту. — Все будет в порядке! Не переживай…

И Ефим уверенно вышел в центр дворика, где уже собралась публика разного возраста, преимущественно украинцы. Кто-то сидел на стульях, а некоторые устроились на деревянных скамейках между невысоких кустиков или на плоских камнях среди травы, покрывающей весь дворик, как ковер. Было очень тепло, но не душно, как обычно бывает здесь в жаркое лето: весной приятно и легко дышалось на открытом воздухе. Яков сел на веранде, а в комнате кто-то из местных уже устанавливал русский самовар с узбекскими пиалами и даже принес немного лепешек и сухарей.

Ефим обратился к присутствующим:

— Я благодарю вас, дорогие гости, за то, что пришли поделиться своими историями. Мы с Оленой, — он взял за руку стоявшую рядом с ним стеснительную девушку с большими круглыми и удивленными глазами и толстой косой вокруг головы, — почитаем вам свои стихи. Олена пишет стихи с детства. Она приехала с Украины, потеряв родителей во время голодомора, когда ей было десять лет. Ее приютила узбекская семья. Глава этой семьи, Анвар Икрамов, сейчас здесь, — Ефим указал на пожилого узбека, разливавшего чай в комнате. Тот приятно улыбнулся всем и стал раскладывать сухарики по тарелкам.

Когда Олена начала читать, ее стеснение сразу же куда-то улетучилось — она вошла в образ. Ее стихи о любви вызвали вначале восхищение своим целомудрием и романтизмом, но затем повергли всех в ужас! Это была правда о том, что она пережила сама.

Когда она читала о своей первой детской любви — о мальчике, с которым вместе росла и дружила, Яков не выдержал: он встал и вышел. Даже Ефим, осведомленный о том, о чем будут стихи, был в шоке. Многие прикрывали лицо, чтобы не было видно их слез. Олена читала серьезно, без лишних эмоций, держала себя в руках.