Эдвард Сент-Обин.

Данбар



скачать книгу бесплатно

© О. Алякринский, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается Кейт



1

– Сегодня мы без таблеток, – прошептал Данбар.

– Без таблеток, без балеток, без жилеток, – запел Питер. – Никаких таблеток! Вчера, – продолжал он заговорщицким шепотом, – мы размазывали слюни по лацканам наших махровых халатов, а сегодня мы без таблеток! Мы их выплюнули и транквилизировали наши цветуёчки в горшках! Если те свеженькие лилии, которые вам присылают каждый день…

– Стоит мне только подумать, откуда они берутся… – зарычал Данбар.

– Спокойно, старичок!

– Они украли мою империю, а теперь присылают мне вонючие лилии!

– Да бросьте! Неужели у вас была империя? – произнес Питер тоном взволнованной хостес из борделя. – Вы должны встретиться с Гэвином из палаты тридцать три, он здесь инкогнито, но его настоящее имя, – Питер понизил голос, – Александр Македонский!

– Не верю ни единому слову, – рявкнул Данбар. – Он давным-давно умер!

– Что ж, – тут Питер заговорил с интонациями психиатра с Харли-стрит[1]1
  Лондонская улица, на которой располагаются кабинеты частнопрактикующих врачей.


[Закрыть]
, – если эти взволнованные лилии страдали от шизофренических наклонностей… наклонностей, замечу я особо, отчасти характерных для шизоидной стадии, а не для ярко выраженного заболевания, их симптомы можно будет купировать, сведя до минимума фатальное побочное действие. – Он подался вперед и прошептал: – Вот куда я бросил свои смертоносные таблетки – в вазу с лилиями!

– Да будет тебе известно, что у меня и правда была империя, – сообщил Данбар. – Разве я не рассказывал тебе историю о том, как ее у меня украли?

– Много раз, старичок, много раз! – мечтательно протянул Питер.

Данбар рывком встал с кресла и, сделав пару неуверенных шагов, выпрямил спину и прищурился, глядя на яркий свет, бьющий сквозь пуленепробиваемое стекло его палаты премиум-класса.

– Я сказал Уилсону, что готов остаться независимым председателем совета директоров, – начал рассказывать Данбар, – и при этом за мной должны сохранить самолет, свиту, собственность и все полагающиеся привилегии, но я сниму с себя основное бремя, – он обхватил вазу с лилиями и осторожно поставил ее на пол, – бремя управления «Трастом» на постоянной основе. С этого дня, объявил я ему, мир будет моей идеальной площадкой для забав и, в свое время, моим личным хосписом.

– О, это очень хорошо, – кивнул Питер. – «Мир – мой личный хоспис». Это что-то новенькое!

– «Но ведь «Траст» – это все, что у тебя есть!» – заявил мне Уилсон. – Углубляясь в свою повесть, Данбар пришел в еще большее возбуждение. – «Если ты намерен так поступить, возразил он, у тебя ничего не останется.

Ты не можешь что-то отдать и в то же время продолжать этим владеть!»

– Это уязвимая позиция, – вставил Питер, – сказал Р. Д. Лэинг епископу[2]2
  Лэинг Р. Д. (1927–1989) – шотландский психиатр, автор популярных исследований человеческой психики. Конструкция «сказала (актриса) епископу» и производные от нее – популярный юмористический комментарий, аналогия в русском языке: «…сказала старушка, вылезая из-под трамвая».


[Закрыть]
.

– Позволь мне закончить рассказ, – прикрикнул Данбар. – Я объяснил Уилсону, что это всего лишь способ снизить налоговые выплаты и что мы сможем обойти налог на наследство, если просто отдадим девочкам компанию. Но Уилсон не согласился: «Лучше заплатить налог, чем лишать себя собственности!»

– Ух, как же нравится мне этот Уилсон! – заметил Питер. – Вас послушать, то к нему всегда следует прислушиваться, потому что ослушаться нельзя, а как прислушаешься – так сразу ясно: у него все таблетки привинчены как надо. То есть я хочу сказать, винтики в его головах привинчены как надо.

– У него только одна голова! – нервно возразил Данбар. – Он же не гидра. Мои дочери – вот те оказались гидрами.

– Только одна голова? – воскликнул Питер. – Какой скучный парень! Когда я в антидепрессии, у меня на плечах больше голов, чем шариков в котелке.

– Хорошо, хорошо! – Данбар уставился в потолок и загудел голосом Уилсона: – «Вы не можете хвататься за капканы власти, не имея никакой власти! Это просто… – Он осекся, пытаясь избежать слова, но в итоге позволил этому слову сорваться с языка: —…прекраснодушие!»

– Ага, прекраснодушие, малодушие и удушение, – проговорил Питер трагическим тремоло, – сошествие, буква за буквой, в глубокую могилу. Как же легко мы, споткнувшись, катимся вниз по ступеням, подобно Фреду Астеру, размахивая косой, точно тростью!

– Господи всеблагий. – У Данбара побагровело лицо. – Перестань, пожалуйста, меня перебивать! Меня никто никогда не перебивал! Меня всегда смиренно слушали. Если же кто-то и раскрывал рот, то только чтобы польстить мне или сделать щедрое предложение. Но ты, ты…

– Лады, ребята! – заявил Питер, как будто обращаясь к разъяренной толпе. – Освободите трибуну для парня. Послушаем, что он нам имеет сказать!

– Я буду делать то, что, черт побери, хочу! – воскликнул Данбар. – Вот что я тогда сказал Уилсону. Я информирую тебя о своем решении, а не спрашиваю твоего совета. Просто исполняй!

И Данбар снова устремил взгляд к потолку.

– «Я не только твой адвокат, Генри, я еще и твой самый старый друг! Я говорю об этом из желания тебя обезопасить!» Ты слишком много возомнил о нашей дружбе, заорал я, нечего мне читать лекции о компании, которую я создал в одиночку! – Данбар воздел к потолку кулак и потряс им. – И тут я схватил яйцо Фаберже, которое лежало на моем столе в гнезде из салфеток – это было уже третье за тот месяц! Как же однообразны эти русские со своими имперскими замашками! Кучка еврейских выскочек-клептократов, корчащих из себя великих князей Романовых. Зачем мне это «дурацкое русское барахло!» – так вскричав, я швырнул яйцо в камин, и жемчужины и осколки эмали рассыпались по золе. Как мои дочери это называют? «Побрякушки! Дурацкие русские побрякушки!» Уилсон и бровью не повел. Эти мои «инфантильные истерики» стали почти что повседневными, вызывая озабоченность у моей команды врачей. Понимаешь, – возбужденно обратился Данбар к Питеру, – я теперь могу читать его мысли. У меня открылся…

– Боюсь, у вас открылся психиатрический третий глаз! – изрек Питер тоном консультанта с Харли-стрит.

– Тьфу ты, перестань корчить из себя врача!

– А кого мне из себя корчить? – спросил Питер.

– Бога ради, будь самим собой!

– О, этому я еще не научился, Генри! Разрешите мне изображать кого-то попроще. Может, Джона Уэйна? – Питер не стал дожидаться ответа. – Пойдем-ка прочь из этого притона, Генри, дружище! – зарокотал он на манер звезды вестернов. – И уже завтра на закате мы завалимся в салун в Уиндермире и закажем по стаканчику, как оно и подобает двум крутым парням, которые крепко держатся в седле своей судьбы.

– Я должен дорассказать тебе свою историю, – жалобно взмолился Данбар. – И не дай мне бог сойти с ума!

– Видите ли, – продолжал Питер, не обращая внимания на приунывшего Данбара. – Аз есмь… или я был… или я бывало… кто знает, история ли я иль нет? Я – знаменитый комик, но я страдаю от депрессии, от комического недуга, от трагического недуга комика, или от исторического недуга трагического комика, или от фикции трагического недуга всех исторических комиков!

– Прошу тебя, – взмолился Данбар. – Ты меня совсем запутал.

– О, я в антидепрессии, в антидепрессии я, – запел Питер. Он спрыгнул со стула и подхватил Данбара под руку, приглашая его закружиться с ним в танце. – Я в такой антидепрессии, что стал маньяком! – Он вдруг остановился и выпустил руку Данбара. – Громко визжат шины! – продолжал он, имитируя закадровый голос диктора. – Это водитель изо всех сил старается выровнять руль, когда его автомобиль повис на краю пропасти.

– Я видел твое многоликое лицо, – устало проговорил Данбар, – на многих экранах.

– О, я не претендую на уникальность! – заметил Питер с наигранной скромностью. – Я не один такой. Сказать по правде, в 1953 году, когда моя беспечная матушка извергла меня в эту юдоль страданий, в одной только телефонной книге Лондона уже значились двести тридцать и еще один Питер Уокер, так что я не просто не один такой, нас слишком много!

Данбар остановился как вкопанный посреди палаты.

– Но я отвлекся, старичок! – продолжал Питер весело. – Расскажите-ка мне про свою команду врачей!

– Моя команда врачей, – повторил Данбар, хватаясь за спасательный круг знакомого словосочетания, выскочившего из клубка его спутанных мыслей. – Да, да. Накануне того дня, когда я объявил Уилсону о своем решении, доктор Боб, мой личный терапевт, отвел Уилсона в сторону и сообщил, что я переживаю некие «незначительные церебральные явления». Но он добавил, что «причин для излишнего беспокойства нет».

– А какие могут быть причины для излишнего беспокойства, – невольно поинтересовался Питер, – когда есть масса причин для далеко не лишнего беспокойства?

Данбар отмахнулся от него, как от надоедливой мухи.

– Но, – продолжал Данбар, – как считает мой златоуст-лекарь, этот позлащенный змий, этот двенадцатиликий дракон, который давно уже мог стать экспертом в своем деле, ибо его единственным пациентом был я, или твой покорный слуга, или, во всяком случае, не кто иной, как я, Генри Данбар, – заявил он, бия себя в грудь, – Генри Данбар!

– А разве вы не Генри Данбар, канадский медиамагнат? – спросил Питер, как могло показаться со стороны, сгорая от любопытства. – Один из богатейших в мире людей и, вероятно, самый могущественный в мире?

– Да, да, я самый, или я собственной персоной, по крайней мере, это мое имя! Моя грамматика прихрамывает, поскальзывается на некоторых мыслях, крутится, словно попав в водоворот. Так вот, как считает этот негодяй и предатель, мой личный терапевт, было бы лучше свести мои истерики «к минимуму», чтобы моя свита на них не реагировала или, по крайней мере, не делала вид, что относится к ним слишком серьезно.

– Истерики будут доведены до максимума завтра днем, – возвестил Питер, – когда Ураган Генри понесется по Озерному краю. Невольным зрителям рекомендовано заползти в подвалы или приковать себя к утесам.

Данбар замахал руками, словно разгоняя тучи назойливых мух.

– Я… я… О чем это я? Ах да, после учиненной мной сценки ярости Уилсон остался невозмутим, решив, что это самое разумное. Тем временем я заметил яйцо. Его поверхность была выщерблена и помята, но внутри безделушка сделана из чистого золота и не могла разбиться вдребезги, на что я, пребывая в мрачном настроении, понадеялся. Я подбежал к яйцу и обрушил на сводившую меня с ума игрушку всю безжалостную мощь своей ступни, однако изделие оказалось куда более прочным, чем я думал: яйцо выскользнуло из-под моей подошвы, но я ухитрился схватиться за край камина, чтобы уберечь себя от постыдного падения на пол. Я заметил, как верный Уилсон привстал со стула, но вновь опустился на него. Мимолетный шок сбил волну обуявшей меня ярости, но разбередил мою душу.

– «Я старею, Чарли», – сказал я Уилсону, подобрав с пола сувенирное яйцо и подавив в себе ощущение, которое не покидало меня с момента того глупейшего происшествия в Давосе, – ощущение постоянного страха снова споткнуться и упасть, потерять доверие к своему предательскому телу. «Я больше не хочу нести такую гигантскую ответственность, – сказал я, – а девочки позаботятся обо мне, их хлебом не корми – дай только похлопотать о своем стареньком папочке!»

– Коротше кофоря, – произнес Питер с сильным венским акцентом, – он префратил звоих дотшерей ф сфою мать, сказал Фрейд епископу на углу Хайматсштрассе и Вандерлуст.

– Я распахнул ближайшее ко мне окно, – упрямо продолжал Данбар, – и подбросил яйцо в воздух. «Пусть оно кому-то принесет счастье сегодня!» – вот что я сказал.

– «Если только оно не пробьет кому-то череп! – заметил Уилсон. – Человеческие головы куда более хрупкие, чем золото».

– О, да этот Уилсон мудрец! – вставил Питер.

– «Не сомневаюсь, мы бы уже услышали крик пострадавшего! – заверил я Уилсона, вернувшись за свой стол. – Обычно люди лучше скрывают радость, чем страдание. – Вот с этими словами я предложил Уилсону подарок. – Возьми себе одно. У меня этих русских безделушек достаточно, чтобы приготовить фирменный омлет а-ля Фаберже». Я выдвинул ящик стола и бросил ему сверкающую игрушку. Уилсон, который на протяжении десятилетий играл в мяч со мной и моим семейством – начиная с того первого воскресного обеда, когда мы играли в саду в бейсбол, как самая обычная семья, как и подобает семье, играющей в самую обычную семью, – ловко его поймал и, взглянув на ажурный узор, выложенный крест-накрест мельчайшими бриллиантиками на розовой поверхности, молча кинул его на столик рядом со своим креслом, и яйцо, покатившись, застыло, покачиваясь, около его пустой кофейной чашки из мейсенского сервиза.

– Мне нравится эта живописная деталь, дорогой! – прокомментировал Питер, точно восторженный театральный режиссер. – Очень нравится!

– «Тебе во всяком случае стоит сохранить пакет акций, – посоветовал Уилсон, – но заявляю сразу: они вряд ли позволят тебе сохранить лайнер «Глобал-один». Частное лицо не может иметь собственный 747-й!» «Позволят? – загремел я, – что значит позволят? Да кто посмеет отказать Данбару в его желаниях? Кто посмеет отказать Данбару в его капризах?»

– Ну, разве что сам Данбар, – отозвался Питер. – Только у него для этого есть власть, или только что была власть, или когда-то была власть.

– Я сделаю это условием дарения. Клянусь Богом, все будет по-моему!

Стук в дверь заставил Данбара умолкнуть. Его глаза округлились: он стал похож на загнанного зверька.

– Быстро! – Питер, подпрыгнув, бросился к нему и зашептал: – Притворитесь, что вы приняли свои таблетки, но только не глотайте! Завтра, старичок, нам предстоит великое бегство, великий побег из тюрьмы!

– Да, да, – закивал Данбар. – Великое бегство… Войдите! – величественно воскликнул он.

Тихо напевая себе под нос тему из кинофильма «Миссия невыполнима», Питер подмигнул Данбару. Тот попытался было подмигнуть в ответ, но не смог этого сделать одним глазом, поэтому несколько раз мигнул обоими.

В палату вошли две сестры, толкая перед собой тележку. На тележке стояло множество стеклянных пузырьков и покачивался столбик пластиковых стаканчиков.

– Добрый вечер, джентльмены! – радушно произнесла сестра Робертс – та, что постарше. – Как вы сегодня?

– Не приходило ли вам в голову, сестра Робертс, – начал Питер, – что в душе каждого из нас может быть больше одной эмоции, не говоря уж о том, что у нас двоих их явно куда больше одной?

– Опять за старое, мистер Уокер, все зубоскалите! – посетовала сестра Робертс. – Мы ходили сегодня на собрание?

– Мы ходили на наше собрание. И я счастлив вам доложить, что мы испытали теплое чувство товарищества, будучи бок о бок с нашими товарищами по товариществу.

Сестра Малдун невольно хохотнула.

– Не потакай ему! – осуждающе вздохнув, одернула ее сестра Робертс. – Мы же не попытаемся снова сбежать в соседний паб, а?

– Да за кого вы меня принимаете?! – возмутился Питер.

– За буйного алкоголика! – саркастически ответила сестра Робертс.

– Есть ли на свете какая-либо причина, по которой человек может покинуть сей печально знаменитый уголок красоты, – завопил Питер трагическим тремоло, – сей райский вертоград натуральных транквилизаторов, сию долину, по которой струится млеко человеческой доброты, точно шелковая река, врачуя взбаламученные души вашей состоятельной клиентуры?

– Хм, – пробормотала сестра Робертс. – За вами нужен глаз да глаз.

– Здесь, в замке Медоумид, – заявил Питер, обратившись в строгого коменданта-немца, – мы довели режим безопасности до девяноста девяти и девяти десятых процента. А почему не до ста процентов ровно? По одной-единственной причине – потому, ребята, что вы вытолкали одного из надзирающих офицеров за окно, и он всю ночь просидел снаружи и отморозил себе пальчик!

– Довольно молоть чепуху! – отрезала сестра Робертс. – А что эта ваза делает на полу? Сестра Малдун, верните ее на место. А затем, будьте любезны, проводите мистера Уокера обратно в его палату. Мистеру Данбару требуется дневной отдых. Пора попрощаться и оставить его в покое!

– До скорого, приятель! – бросил Джон Уэйн, подмигнув Данбару на прощанье.

Данбар несколько раз зажмурился в ответ, давая понять, что все понял.

Оставшись наедине с Данбаром, сестра Робертс покатила тележку с лекарствами в спальню.

– Я считаю, что мистер Уокер оказывает на вас дурное влияние, – изрекла она. – Он заставляет вас нервничать!

– Да, – смиренно согласился Данбар. – Вы правы, сестра. Он немного навязчив. Иногда он меня пугает.

– Это неудивительно, дорогой! Сказать по правде, мне никогда не нравилось его шоу «Многоликий Питер Уокер» – я всегда сразу переключала канал. А вот Дэнни Кея[3]3
  Кей Дэнни (1913–1987) – американский киноактер и певец, звезда мюзиклов 1940–1950-х годов.


[Закрыть]
могла смотреть хоть каждый день! Это была куда более невинная эпоха. Или Дика Эмери[4]4
  Эмери Дик (1915–1983) – британский комик, главный герой одноименного сериала (1963–1981).


[Закрыть]
– о, он меня так смешил! – Сестра Робертс ловко взбила подушки для Данбара, пока он сидел на краю кровати – ни дать ни взять, сонный старик.

– Пора нам принимать наше дневное лекарство! – Сестра Робертс выбрала два пузырька и взяла пластиковую чашку из столбика в углу тележки. – Вот тут у нас чудесные таблеточки – зеленая и коричневая, от которых нам будет тепло и приятно, – объяснила она нарочито простым языком, чтобы старый добрый Данбар смог ее понять, – а потом мы примем большую белую, которая избавит нас от бредовых идей, будто наши дочки нас разлюбили, хотя они платят за наше пребывание в чудесном санатории Медоумид, где мы находимся на заслуженном отдыхе после того, как мы много лет были очень-очень занятым и очень-очень важным человеком!

– Я знаю, что они меня любят, правда, – пробормотал Данбар, беря в руки чашечку с таблетками, – но у меня в голове что-то все перепуталось.

– Ну конечно! – закивала сестра Робертс. – Поэтому вы и здесь, дорогой! Мы вам поможем!

– У меня есть другая дочь… – начал Данбар.

– Другая дочь? – переспросила сестра Робертс. – Ох, дорогой, мне нужно будет обсудить с доктором Харрисом вашу дозировку.

Данбар сунул таблетки в рот и глотнул воды из стакана, который ему заботливо подала сестра Робертс. Одарив ее благодарной улыбкой, старик прилег на кровать и, ни слова не говоря, закрыл глаза.

– Поспите-поспите! – промурлыкала сестра Робертс, выкатывая тележку из спальни. – Сладких снов!

Услышав, что дверь затворилась, Данбар тотчас открыл глаза. Он сел и выплюнул таблетки на ладонь, потом рывком поднялся с кровати и побрел обратно в гостиную.

– Чудовища, – пробурчал он, – стервятники, терзающие мое сердце и внутренности. – И он представил себе вздыбившиеся перья на головах стервятников, все в крови и ошметках мяса. Коварные, распутные стервы, совратившие его личного терапевта – врача, поставленного следить за состоянием организма Данбара, уполномоченного брать кровь и мочу Данбара на анализ, проверять его на рак простаты и просвечивать его нежную носоглотку, но не стоит и думать об этом, не стоит думать об этом… Совратив его личного терапевта и превратив в своего очень личного гинеколога, своего сутенера, трахаля, пенисоглавого змея!

Трясущимися пальцами он затолкал таблетки в узкое горлышко вазы.

– Думаете, вы сможете оскопить меня своими химикатами, а? – продолжал Данбар. – Ну, тогда берегитесь, мои милые сучки, я возвращаюсь. Думаете, со мной покончено? Но я вам отомщу! Я… пока не знаю, что сделаю с вами… но я…

Слова еще не оформились, решение еще не пришло, но ярость продолжала клокотать в его душе, пока он не зарычал как волк, изготовившийся к прыжку, и это был глухой, медленно нарастающий рык пленника. Он занес вазу над головой, вознамерившись швырнуть ее в свое тюремное окно, но вдруг замер, не в силах ни разбить ее, ни поставить на стол, и его решимость действовать вдруг стала жертвой сшибки между всесилием и бессилием, обездвижившей его тело и душу.

2

– Но почему ты не хочешь сказать мне, где он? – спросила Флоренс. – Он же и мой отец!

– Дорогая, ну конечно, я скажу тебе, где он, – ответила Эбигейл. В ее хрипловатом голосе угадывался канадский выговор, щедро залакированный британским высшим образованием. Зажав телефонную трубку между ухом и плечом, она закурила сигарету. – Я просто не могу сейчас вспомнить название этого кошмарного заведения. Я попрошу кого-нибудь прислать его тебе электронной почтой чуть позже сегодня – обещаю!

– Уилсон поехал за Генри в Лондон, потому что он очень за него волновался, – продолжала Флоренс. – И был уволен, как только приехал. Это после сорока лет беззаветной преданности отцу…

– Да, знаю. Просто ужасно! – отозвалась Эбигейл, равнодушно глядя через окно спальни на залитые солнцем высотки Манхэттена. – Папа стал такой мстительный.

– Уилсон говорит, он еще никогда не видел его таким расстроенным, – продолжала Флоренс. – Я слышала, он бросался на прохожих на Хемпстед-Хай-стрит после психиатрического освидетельствования, на которое ты его направила. Банкоматы зажевали все его карты, а когда он обнаружил, что его сотовый отключен от обслуживания, он так рассвирепел, что бросил его под колеса проезжавшего мимо автобуса. Я просто не понимаю, как такое могло произойти.

– Ну, ты же знаешь, какой он нетерпеливый!

– Я не это имею в виду. Я хочу сказать: как такое могло случиться, что его карты и его телефон…

– Дорогая, у него был самый настоящий припадок: полиция нашла его сидящим в дупле дерева на Хемпстед-Хит, он сам с собой разговаривал!

– Если бы всех, кто разговаривает сам с собой, сажали в психушку, на свободе не осталось бы никого, кто мог бы за ними присматривать!

– Ты начинаешь действовать мне на нервы! – воскликнула Эбигейл. – Доктор Боб, – продолжала она, с улыбкой обернувшись к нему, чтобы подчеркнуть драматическую иронию упоминания его имени, – констатировал, что у папы произошел довольно серьезный психический срыв!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5