Е. Бурденков.

Большевик, подпольщик, боевик. Воспоминания И. П. Павлова



скачать книгу бесплатно

® Бурденков Е., сост., коммент, 2015

© Павлов Д.Б., лит. обработка, предисл., 2015

© Институт российской истории РАН, 2015

® Центр гуманитарных инициатив, 2015

* * *

Предисловие

Иван Петрович Павлов (1889–1959), рабочий из крестьян Уфимской губернии, принадлежал к почти забытой сегодня когорте старых большевиков. Вступив подростком в Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП) в 1906 г., в разгар первой русской революции, и сразу примкнув к ее леворадикальному крылу, пройдя затем аресты, тюрьмы и ссылки, он оставался верен идеалам большевизма до конца своих дней. Неслыханные жестокости «крайне свирепой» (по В.И. Ленину[1]1
  Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 27.


[Закрыть]
) Гражданской войны и даже последующие кровавые преступления сталинизма против собственных партии и народа не смогли его в этой преданности поколебать. «Так было надо», – успокаивал он себя. ХХ-й век в истории России для него – славная, беспримерно героическая эпоха, главным содержанием которой явилась борьба партии Ленина за коммунизм. В его конечной победе автор воспоминаний ни секунды не сомневался. Но, как мы знаем, в действительности большевистский коммунистический эксперимент провалился.

Для современного читателя мемуары И.П. Павлова могут быть интересны, в первую очередь, тем, что в них из первых уст рассказано о боевой работе РСДРП (б) в начале XX в. на «низовом», провинциальном уровне – о ходе, целях и результатах этой деятельности, о психологии большевистского боевика и его соратников – подвижников, сознательно и добровольно обрекших себя на жизнь, полную опасностей, невзгод и лишений, ради, как им мечталось, счастливого будущего трудящихся России и всего мира. С этой точки зрения предлагаемые читателю воспоминания – это исповедь революционного романтика, непримиримого борца с самодержавием, «рядового ленинской гвардии», подпольщика, тюремного сидельца и политического ссыльного. В глазах самого мемуариста «подпольщик», «боевик» – слова-символы, олицетворяющие подлинных «делателей» революции, ее самых бескорыстных и самоотверженных защитников, словом – лучшую часть большевистской партии, ее становой хребет. Павлов стремится показать, как свою верность «делу Ленина – Сталина» он сам и его друзья и соратники, большевистские боевики, доказали не только в качестве разрушителей старого строя, но и на ниве созидания – на советской и хозяйственной работе в годы социалистического строительства. «Отречение от старого мира» и построение нового общества так и таким, каким они его понимали, явилось главным содержанием их жизни, самой сутью их существования.

Свой «жизненный отчет» Иван Петрович начал писать в 1920-е годы по заданию партийной комиссии, призванной собирать материалы по истории ВКП (б) и октябрьской революции, – Истпарта.

Это также придает его мемуарам привкус советской официозности. Выйти за рамки изначально очерченного революционного периода автора воспоминаний позднее заставили настояния, по сути, того же партийного учреждения – просьбы директора его правопреемника, областного Института истории КПСС, «описать работу на хозяйственном фронте солдата партии, бывшего подпольщика». Оказались востребованы и отдельные страницы революционного прошлого мемуариста, воспоминания о которых были им также включены в свой окончательный текст. Отсюда – сюжетно-очерковый характер некоторых глав его мемуаров с их неизбежным взаимным хронологическим «перехлестом».

В окончательном виде публикуемые воспоминания охватывают время с конца XIX в. до начала 1950-х годов. В них отражены события, эпохальные для нашей страны, современником, а нередко очевидцем и непосредственным участником которых их автору суждено было стать. Это – русские революции 1905 и 1917 гг., Первая мировая и Гражданская войны, гибель царской семьи и первые годы советского строительства, послевоенное хозяйственное восстановление и коллективизация деревни, Великая Отечественная война и смерть И.В. Сталина. Читатель опять-таки из первых уст узнает о настроениях на фронте и в Петрограде в 1917 г.; как и в какой обстановке в начале 1918 г. в российской провинции создавались и действовали красная гвардия, органы ЧК, а затем и подразделения РККА; что в 1920-е годы представлял собой местный советский аппарат, как он понимал и проводил правительственный курс применительно к Русской православной церкви, к «нэпманам», а немного позднее – в отношении крестьян-середняков и сельских «богатеев»-кулаков; об атмосфере внутри самой правящей партии в период «большого террора» 1930-х годов; о других, менее хрестоматийных страницах партийно-государственной повседневности первых советских десятилетий. В то же время воспоминания Павлова – «человеческий документ» со множеством колоритных бытовых зарисовок из жизни русской дореволюционной и советской глубинки и портретов людей, которые окружали мемуариста в разные годы и в разных обстоятельствах.

Но и в этом последнем случае мемуары Павлова весьма поучительны для понимания большевистского менталитета – не просто классово-непримиримого, но узкопартийного, черно-белого в своей основе, проникнутого пресловутой «политической целесообразностью» момента. Оценка человека, даже если речь идет о собрате по социалистическому лагерю, определяется не его личностными качествами и даже не социальным происхождением, а почти исключительно партийной принадлежностью. В этом отношении характерна ремарка мемуариста в отношении одного ссыльного рабочего: «хороший был парень, жаль, что эсер». В большевистском восприятии, и эсеры, и меньшевики, и бундовцы, да, пожалуй, и собственные «уклонисты», по сути, такие же, а порой и худшие контрреволюционеры, нежели помещики или буржуазия – нелюди (или «сволочь» – излюбленное большевистское словцо), заслуживающие поголовного истребления в силу своей принадлежности к низвергнутому классу. Ненависть к нему такова, что для Павлова дворянское происхождение своей горячо любимой жены – абсолютное табу. О гибели ее братьев в сталинских застенках (как, впрочем, и многих из своих знакомых и соратников) он, никогда «не терпевший фальши и вранья», даже не находит нужным упоминать. Зато неоднократно подчеркивает партийно-комсомольскую принадлежность своих чад и домочадцев, постоянную сверхактивность на поприще партийно-политической пропаганды себя самого.

Его ощущение нераздельности с «гвардией Ленина» таково, что бюрократические неурядицы с установлением своего «партстажа» Иван Петрович переживает как личную трагедию. Для него вне сомнений непреходящие правота и мудрость верховных партийных вождей – в отличие от функционеров более низкого звена, которые в 1930 г. чуть было не исключили из партии и не упекли за решетку его самого за «оппортунизм» в колхозном вопросе. Лишь в 1956 г. он одумается и в частном письме с горечью признает, что преступления Сталина и его клики – «позорная страница» всей партии, которую «мы не имеем права прощать».

Законченные 60 лет назад, воспоминания И.П. Павлова никогда прежде не публиковались – отчасти потому, что к этому не стремился сам их автор. Самоучка с церковно-приходским образованием, который мечтал, но так и не смог продолжить учебу и получить вузовский диплом, себя он называл «простым деревенским парнем», который «свое место знал и в интеллигенцию не лез». Относительно своих литературных способностей Иван Петрович был настолько самокритичен, что незадолго до смерти, в 1957 г., в письме директору Дома-музея Я.М. Свердлова (ныне Музей истории Екатеринбурга), в фондах которого его «автобиографический очерк» находится и поныне, настаивал на том, чтобы его подлинник сжечь, «ибо рукопись совершенно неудобоварима, и незачем хранить макулатуру». К счастью, сотрудники музея уберегли аутентичный машинописный экземпляр его мемуаров, текст которых и лег в основу настоящей книги. Ее издание приурочено к 110-й годовщине первой русской революции и предстоящему вскоре 100-летию отечественных потрясений 1917 года.

…И сколько нет теперь в живых, тогда веселых, молодых!

Моим любимым друзьям, уфимским большевикам, боевикам

посвящаю свой автобиографический очерк

Автор

Вступление

XX век для нашей страны является героической эпохой. Подобной героики не знало ни одно государство в истории человечества. Мы пережили четыре кровопролитнейших войны! Прошли три революции. Люди нашей страны заслуживают, чтобы последующие поколения знали их героический путь. Огромна заслуга нашей коммунистической партии, которая все это время стояла во главе борьбы за счастье всего человечества. Трудно теперь представить, сколько в этой титанической борьбе было проявлено героизма, отваги! Люди подполья шли на каторгу, в ссылку, на эшафот. Шли на гражданскую войну, на смерть, на муки, во время Великой Отечественной войны шли на неимоверные лишения и на незабываемый подвиг!

Мой друг и соратник по подполью, по боевой партийной работе в Уфе в 1905–1907 годах И.М. Мызгин[2]2
  Мызгин Иван Михайлович (революционные псевдонимы «Волков», «Петруська») (1885–1971) – после окончания церковно-приходской школы работал кочегаром, грузчиком на Симском заводе. В 1904 г. включился в революционное движение. Осенью 1905 г. перешел на нелегальное положение, вступил в РСДРП (б). В 1906 г., возглавив боевую дружину, добывал оружие, боеприпасы, динамит; работал в мастерских по изготовлению взрывчатых материалов и бомб, организовывал побеги революционеров из тюрем и ссылок, вел революционную пропаганду. Зимой 1906/07 г. учился в нелегальных школах бомбистов в С.-Петербурге и Львове, перевозил в Россию оружие, закупленное в Бельгии. Подвергался арестам и обыскам, отбывал заключение в тюрьмах Уфы, Златоуста, Красноярска, Иркутска, неоднократно совершал побеги. В феврале 1914 г. вернулся на Южный Урал, где организовал типографию. Летом 1914 г. работал в Сибири в депо станции Зима, затем – в большевистском подполье на шахтах г. Черемхово, где в 1917 г. вошел в состав уездного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов; назначен заместителем уездного комиссара по продовольствию. Вел подпольную пропагандистскую работу в тылу армии A.B. Колчака, дважды был приговорен к расстрелу колчаковской контрразведкой. Один из организаторов и участников вооруженного восстания черемховских рабочих. С 1920 г. председатель уездного (Заларинского) райпогребсоюза в Иркутской губернии, член бюро райкома РКП (б). В декабре 1941 г. иркутским крайкомом ВКП (б) направлен на Волховский фронт. В 1944 г. в связи с ухудшением здоровья переехал в Краснодарский край, в станице Динской работал директором пункта «Заготзерно». Автор воспоминаний о деятельности большевистских боевых дружин на Южном Урале: «Со взведенным курком» (М., 1964) и «Ни бог, ни царь и не герой» (Челябинск, 1979).


[Закрыть]
, задумав писать воспоминания, говорил мне: «Это для наших потомков. Когда-нибудь мы будем им нужны». Я тоже так думаю. Сегодня, в эпоху строительства коммунизма, не только ученые и писатели, но и простые люди вспоминают и будут вспоминать о нас, деятелях подполья, чтобы была короче дорога к тем идеалам, за которые мы боролись в продолжении полувека. Кем были эти старые большевики, подпольщики, ленинская «гвардия», положившая начало нашей партии? – спросят они себя. Кто эти отважные люди, как их назвал И.В. Сталин, которые самоотверженно и до конца отдавали свою жизнь партии, которых не останавливала ни свирепая царская реакция, ни лишения? Молодыми людьми они добровольно вступали в боевые дружины, ежедневно подвергали свою жизнь опасности, отрешившись от всего личного, шли на смерть за интересы своего класса, общества в целом. Эти люди подполья твердо понимали, что до социализма им не дожить, что их удел – погибнуть в ссылке, на каторге, в тюрьме, а боевиков, как правило, ждал эшафот. И, действительно, многие из них не дожили до Октябрьской Революции. Из моих друзей и соратников это – Якутов[3]3
  Якутов Иван Степанович (1868–1907) – рабочий, активный участник революционного движения. С 1881 г. работал на заводах Уфы, Южного Урала, на железнодорожном транспорте. С 1890 г. в царской армии. В 1893–1902 гг. работал слесарем железнодорожных мастерских в Уфе, руководил марксистским кружком, был членом уфимской с.-д. группы, с 1901 г. член уфимского комитета РСДРП. В 1902–1903 гг. член омского, иркутского комитетов РСДРП, большевик. В 1905 г. был арестован в Иркутске, выслан в Уфу, в октябре 1905 г. освобожден по амнистии. В ноябре – декабре 1905 г. председатель «Уфимской республики». В 1906 г., скрываясь от полиции, переехал в Харьков, где стал секретарем местной партийной организации. 6 августа 1906 г. по доносу был вновь арестован, в октябре 1907 г. отправлен в Уфу, в тюрьме которой казнен.


[Закрыть]
, Гузаков Михаил[4]4
  Гузаков Михаил Васильевич (1885–1908) – из семьи помощника лесничего Симского горного округа, революционер. По окончании ремесленной школы работал на Симском заводе. Участвовал в деятельности подпольных кружков, в 1903 г. один из организаторов забастовки рабочих Симского завода, в 1904 г. возглавил подпольную большевистскую группу, в 1905 г. создал заводскую боевую дружину. Как участник вооруженного восстания в Симе (сентябрь 1906 г.), в декабре 1907 г. был арестован в Уфе, повешен по приговору военного суда.


[Закрыть]
, Гузаков Павел[5]5
  Гузаков Павел Васильевич (1888 – около 1916) – младший брат М.В. Гузакова. По окончании церковно-приходской школы и горного училища (1905) работал на Аша-Балашевском заводе Уфимской губернии, член заводского комитета РСДРП. Арестован, как один из организаторов вооруженного восстания в Симе (сентябрь 1906 г.), осужден на 8 лет. Наказание отбывал сначала в уфимской тюрьме, затем – в тобольской (вместе с братом Петром) и нерчинской каторжных тюрьмах. Работал на строительстве Амурской железной дороги, бежал в Китай, откуда позднее перебрался в Париж. Работал на заводах, поддерживал связи с французскими социалистами. С началом Первой мировой войны ушел добровольцем на германский фронт, где в 1916 г. пропал без вести.


[Закрыть]
, Тимофей Шаширин, Василий Мясников[6]6
  Мясников Василий Никанорович (р. 1888) – рабочий из мещан Казанской губернии, член боевой рабочей дружины уфимской организации РСДРП (б). Арестован, погиб в заключении.


[Закрыть]
, Александр Калинин[7]7
  Калинин Александр Михайлович (революционный псевдоним «Шурка») (1888–1912) – из уфимских мещан, сын портного. С 1906 г. один из руководителей боевой рабочей дружины уфимской организации РСДРП (б). Арестован в Уфе в декабре 1909 г. по делу об экспроприации на станции Миасс 1 октября 1908 г. Повешен в 1912 г. за убийство тюремного надзирателя при попытке совершить побег из челябинской тюрьмы летом 1910 г.


[Закрыть]
, Валентин Лаптев[8]8
  Лаптев Александр Иванович (революционный псевдоним «Валентин») (р. 1891) – рабочий Симского завода из крестьян Уфимской губернии, член боевой дружины уфимской организации РСДРП (б). Совершив побег из уфимской тюрьмы, участвовал в миасской экспроприации 1909 г.


[Закрыть]
. В начале 1918 года погибли братья Кадомцевы, Иван[9]9
  Кадомцев Иван Самуилович (1884–1918) – из семьи чиновника. По окончании гимназии в 1900 г. включился в революционную борьбу. С 1902 г. член РСДРП, большевик, с 1905 г. член уфимского комитета РСДРП (б); с 1906 г., по решению екатеринбургской областной конференции РСДРП (б), руководитель рабочих боевых дружин на Южном и Среднем Урале. Делегат 1-й Всероссийской конференции военно-боевых организаций большевиков (Таммерфорс, декабрь 1905 г.), на которой выступил с докладом. Организовал доставку и лично участвовал в транспортировке оружия из-за границы в Россию. С 1908 г. – в эмиграции (в Швейцарии и Франции). Осенью 1917 г. участник штурма Кремля, член московского Совета, занимался формированием красногвардейских отрядов. В конце 1917 г. вернулся в Уфу, вошел в состав губернского боевого штаба, принимал участие в национализации предприятий. Скончался от воспаления легких.


[Закрыть]
и Михаил[10]10
  Кадомцев Михаил Самуилович (1886–1918) – младший брат И.С. Кадомцева. За участие в революционном движении исключен из Симбирского кадетского корпуса. С 1905 г. член РСДРП (б), организатор партийных боевых дружин. В первый раз был арестован в 1906 г., приговорен к 3 годам заключения. Затем в эмиграции, по возвращении из которой был вновь арестован и приговорен к смертной казни, замененной на вечную каторгу. Отбывал срок в тобольской каторжной тюрьме, освобожден Февральской революцией. Активный участник октябрьского переворота. Весной 1918 г. командовал отрядом, направленным на борьбу с войсками А.И. Дутова, затем командующий всеми отрядами, действовавшими против этого атамана на Западном участке. Погиб в бою с чехословаками.


[Закрыть]
.

Сталин говорил, что коммунисты – это люди особого склада, особенно, добавлю я, – коммунисты-боевики. Будущие историки и писатели, несомненно, заинтересуются ими, займутся глубоким и всесторонним изучением их жизни – не по газетным статьям и романам, а по документам, в том числе – по воспоминаниям их самих.

Для того мой автобиографический очерк и написан.

И. Павлов г. Свердловск, 1953–1954 годы

Часть первая

Деревенское детство. Уфимские впечатления

Свой автобиографический очерк начну со своего раннего детства. Хочу описать в нем среду, в которой родился и вырос, дать характеристику своим родителям и ближайшим предкам, благо у крестьян отдаленных пращуров не водилось. Их генеалогия была проста: «раб, сын раба», родословная которых, как правило, пресекалась с их кончиной. Может быть, и это пригодится кому-нибудь.

Итак, родился я 31 декабря 1889 года в семье крестьянина-середняка Петра Евграфовича Павлова и Анны Семеновны Павловой, по девичьей фамилии Мамаевой, проживавших в селе Языкове б[ывшей] Уфимской губернии, ныне Башкирской АССР[11]11
  Языково – село, в настоящее время районный центр Республики Башкортостан. Расположено на р. Кармасан, в 70 км к западу от Уфы. Основано крестьянами помещика П.А. Бабкина на землях, купленных в 1792 г. у башкир Каршинской волости Уфимского уезда, под названием Новоселки-Кармасан. В 1795 г. насчитывало девять дворов с населением в 36 человек. В начале XIX в. село перешло помещикам Языковым, в конце XIX в. – графам Толстым. Современное название село носит с 1843 г. В середине XIX в. оно насчитывало 76 дворов с населением 566 человек; имелись церковь, училище, обдирка, четыре мельницы; действовало волостное правление. В 1906 г. в селе зафиксированы церковь, земская школа, фельдшерский пункт, кредитное товарищество, почтовое отделение, винная, пивная и три бакалейные лавки, пять мельниц; проводились ярмарки. В начале XX в. в его состав вошел хутор Языковский.


[Закрыть]
.

Прежде всего, хотелось бы сказать немного о своих ближайших предках. Мои отдаленные предки – крепостные крестьяне, имена которых никто не знал, да и знать не хотел. В нашей семье очень редко и мало говорили о моих дедушке и бабушке по линии отца, поэтому в детстве я о них почти ничего не знал. Когда стал взрослым и вернулся из первой ссылки, расспрашивал мать о дедушке с бабушкой по отцу. Из ее рассказов я узнал следующее. Дедушка Евграф и бабушка были крепостные крестьяне-бедняки. Бабушку звали Марией. У них было два сына и две дочери. По словам матери, бабушка Марья была первой красавицей на все большое село. Высокая, стройная, с большими серыми глазами, волнистыми темно-русыми волосами, с прямым носом, красивым ртом, была хорошо грамотна. Она, говорила мать, мало походила на крестьянку. Жили они с дедушкой душа в душу, он ее не бил, не обижал. По крайней мере, она никогда на него не жаловалась. После рождения четвертого ребенка, девочки, бабушка начала прихварывать и, не успев вырастить детей, умерла. Дедушка Евграф после ее смерти стал пить и, спившись, ушел на Волгу бурлачить. Где-то на Волге он и умер.

Оставшись сиротами, их дети – мой отец Петр, дядя Андрей, тетка Марфа и тетка Анисья, пока были маленькими, ходили собирать милостыньку, чем и кормились, а когда подросли, ушли работать по найму. Отец и дядя – в батраки, а обе тетки – в Уфу в домработницы, или в прислугу, как тогда их называли. Когда я стал взрослым, меня заинтересовало то, что родня ходила по миру, но все были грамотными. В частности, отец мой был потом сельским писарем и довольно грамотно писал. Дядя Андрей и тетка Марфа тоже были грамотны неплохо. Откуда грамотность у нищих, батраков? На мой недоуменный вопрос об этом моя мать отвечала неохотно, что грамоте их учила сама бабушка Марья, а потом ей помогал дьячок. [На вопрос,] где она сама выучилась грамоте и кто платил дьячку за преподавание, мать моя поджимала губы и молчала или, бывало, скажет: «так научилась». При этом добавляла: «Марья своих ребят никогда не била, содержала чисто». Такая таинственность даже у меня взрослого разжигала любопытство, но мать ничего не говорила, отец умер еще в 1901 году, дядя и обе тетки тоже умерли рано, и мне узнать эту тайну так и не пришлось. А сказать мне правду мать почему-то не хотела, и так эта тайна ушла вместе с ней неразгаданной. Иногда мать со вздохом говорила про бабушку Марью: «несчастная она».

Бабушку по линии матери звали Варварой. Она жила с нами и умерла в Уфе в 1913 году 82-х лет. Замечательная была старуха! Неграмотная, но какая она была умница, просто на удивленье! Вечно кого-нибудь опекала, кому-то помогала, лечила и все это делала совершенно бескорыстно. Нас, внуков всех троих, очень любила, никогда не била и не давала бить матери, которая бивала нас часто, особенно меня, как самого озорного.

Мой отец жил в батраках у моего прадеда Мамаева, отца Варвары, рано овдовевшего. Они полюбили друг друга с моей матерью и решили пожениться. Прадед, узнав об этом, прогнал из дома и свою дочь Варвару, и мою мать с женихом, моим отцом. По рассказам бабушки Варвары и моей матери, этот мой прадед был характера крутого, вспыльчивого, неукротимого. Вспоминали такой случай: вышел он как-то во двор с топором в руках. У дверей стоит овца. Посмотрела она на хозяина и, глядя прямо ему в глаза, заблеяла скрипучим, противным голосом: «бе-е-е». Прадед был взбешен этим «бе-е» и со всего размаху бросил в овцу топором. Пробил ей голову, и овцу пришлось тут же прирезать. Он быстро отходил в таких случаях и жалел о своем поступке и тут отошел, но было поздно, овца убита. Когда соседи спрашивали, почему не вовремя зарезали овцу, домашние хмыкали, а старик хмурился и уходил, не удостоив ответом вопрошателя. Его характер передался и моей матери – она тоже и в скот, и в нас, не исключая отца, под горячую руку иногда запускала чем попало: палкой, так палкой, лопатой, веником и т. д., а потом смущалась этим своим поступком. Эти черты, к сожалению, передались и мне, и моей дочери. Под горячую руку мы тоже можем натворить бед – разбить посуду, поломать что-то, выругать кого надо и не надо. Правда, эта буря скоро проходит, но она неприятна.

Выгнал он их без средств, они уехали в село Языково, где все трое работали у барина на поденщине. Со временем построили дом, завели скот, и когда я родился, хозяйство отца можно было считать уже середняцким. Прадед, когда разорился, часто приезжал к нам, подолгу у нас живал и очень любил в окно показывать мне поле, лес, в котором живут страшные волки, водятся лешие, зайцы и хитрые-прехитрые лисички. Зверья, действительно, много водилось тогда в Уфимской губернии, о встречах с волками чуть не ежедневно рассказывали в нашем доме. Крестьянам было не до охоты, а барин выезжал охотиться только осенью. Все остальное время зверье беспрепятственно ПЛОДИЛОСЬ и размножалось. Поэтому оно себя чувствовало совершенно свободно – зайцы опустошали крестьянские гумна, лисы забирались по ночам во дворы и таскали кур, волки резали собак, овец и коров. Зайцы вокруг копен на гумне устраивали настоящие сабантуи, или базары – весь снег был утоптан, как после танцев.

Вся деревня моего отца в свое время была выменяна ее владельцем на борзых собак у симбирского помещика и переселена в Уфимскую губернию. У нас и выговор был другой, чем у коренного населения, – волжский, мягкий, немного протяжный. Мой отец был удивительно энергичный человек: чинил сбруи, сохи, бороны, сам делал телеги, строил, в общем – никогда не сидел без дела. Семью кормить старался как можно лучше. Порой устраивал так: уходил утром на базар, покупал в долг корову, сразу ее резал и мясо тут же продавал, уплачивал деньги за корову, а весь сбой – кишки, ливер, ноги, голову приносил домой, и этого нам хватало почти на неделю, до следующего базара. Зимой ходил по дворам портняжничать, шить шубы, кафтаны, пиджаки. Летом рыбачил бреднем, острогой, удочками. В общем, мы не голодали, хотя своего хлеба до нового урожая не хватало, прикупали.

У матери моей характер был суровый. Если отец нас никогда пальцем не трогал, то мать била почти ежедневно – тем, что было под рукой: веником, палкой, скалкой, тряпкой. Была она умна, тактична и не болтлива. Ее боялись даже отец и бабушка – ее мать. Бывало, начнет она меня бить, а бабушка заступится: «Анка, что ты делаешь, ведь ты его изувечишь, гляди, он посинел весь», а мать крикнет: «Уходи, ты, потатчица, а то и тебе попадет!». Бабушка, охая и вздыхая, уйдет, а отец меня позовет, начнет гладить по голове и утешать. Но когда мать была в настроении, и веселая же она была! Хорошо плясала и пела и на работе вечно затевала что-нибудь веселое. Очень много работала. Наравне с отцом пахала, косила, жала и одновременно управлялась с хозяйством.

Языково, в котором я родился, было торговое село с двумя улицами. В нем – больница, школа, церковь, кабак, волостное правление, большой дом помещика графа Толстого[12]12
  Толстой Александр Петрович (р. 1863) – граф, российский политический деятель. В 1882 г. окончил Симбирскую гимназию, в 1887 г. – естественный факультет Казанского университета. Поселился в Уфимской губернии, занимался сельским хозяйством. В течение 9 лет служил по выборам участковым мировым судьей. С 1887 г. уездный земский гласный, затем земский начальник, почетный мировой судья. В 1907 г. избран в III Государственную думу. Входил во фракцию прогрессистов. Член ЦК этой партии. В 1912 г. избран в члены Государственного совета от уфимского земства. Во время Первой мировой войны уполномоченный Главного комитета Всероссийского союза помощи больным и раненым воинам. После Февральской революции 1917 г. участвовал в работе Государственного совещания в Москве.


[Закрыть]
, несколько бакалейных лавок и магазин, похожий на современный универмаг. Каждый четверг съезжался многолюдный базар и ежегодно в январе – ярмарка, торговавшая целую неделю. В селе было два глубоких пруда и две на них мельницы, обе помещичьи. В прудах водилось много рыбы и дичи. Охоту помещик запрещал, а рыбу ловить разрешал, но только удочкой или блесной. Правда, крестьяне, в том числе и мой отец, имели бредешки, которыми ночью, втихую, в верхах пруда ловили рыбу. Мы, ребята, ловили раков, которыми изобиловали оба пруда. Все лето наши руки были исцарапаны их клешнями.

Облик села Языкова налагал на живущих в нем определенный отпечаток – его обитатели были много развитее крестьян окрестных деревень, где не было ни одного общественного учреждения и событием становился приезд урядника. В нашем селе даже появление исправника было обычным делом, к графу на охоту наведывался уфимский губернатор, часто наезжали гости из Москвы и Петербурга. В Языкове и кулаков было больше, однако немало и бедноты, которая батрачила – сезонно или постоянно. Но, очевидно, потому, что в селе работу можно было найти проще, чем в глухой деревушке, я не помню среди односельчан голода и нищеты.

Языковцы возили хлеб кулаков и помещика на станцию Чишмы или в Уфу, а также товар купцов, приезжавших на базар. Постоянное общение с городским населением налагало на наших крестьян отпечаток развитости, расширяло их кругозор. Большое влияние на сельскую молодежь оказывала чайная, особенно ее читальный зал, в котором были газеты черносотенные, но, конечно, и журнал «Нива»[13]13
  «Нива» – популярный еженедельник, выходивший в петербургском издательстве А.Ф. Маркса в 1869–1918 гг. Позиционировался как журнал для семейного чтения и был ориентирован, главным образом, на буржуазного и мещанского читателя; публиковал литературные произведения, исторические и научно-популярные очерки, репродукции и гравюры, фотографии.


[Закрыть]
. Мы, мальчишки, вечно толкались там, слушали разговоры, рассматривали картинки в журналах.

Почему-то наш дом всегда был местом сбора соседей. Я еще маленьким помню примерно такую картину, которая повторялась почти ежедневно: отец сидит и что-нибудь по обыкновению чинит из одежды, упряжи или плетет лапти. Старший брат ему помогает, мать и бабушка прядут пряжу, мы с братишкой лежим на печи и слушаем, что говорят. Вдоль стен на лавке сидят соседские мужики и бабы и ведут непринужденную беседу. О чем только не говорили! Не только о том, кто болен, кто что делает, у кого и как живет скотина и т. д., но рассказывали разные страшные истории – о домовом, о змее, который летает к солдаткам, тоскующим по своим мужьям; о том, как русалки моют волосы в речке и путают человеческие следы; как черти ночью парятся в бане, гогоча и визжа; как ведьмы и колдуны нагоняют тоску на людей, лишают их удачи в делах и наводят порчу на животных. Бывало, к концу вечера атмосфера накалится настолько, что во двор женщины выходят только группами – в одиночку ходить боятся. И ведь до чего фантазия доходила! Например, «очевидцы» рассказывали, как оборотень их завлекал, как соседская бабка Анисья «кувыркалась на трех ножках» и кошкой убегала сосать соседских коров, как русалка манила крестьянского парня, как на вечерние игры пришла неизвестная девушка, а потом скрылась, как растаяла.

На этих вечерах часто и много говорили о жизни крестьян при крепостном праве. Рассказывала об этом главным образом бабушка Варвара, которая с детства работала на барщине, – о том, как пороли крестьян на конюшне, запарывая до смерти, как издевались над девушками, особенно красивыми: их выдавали замуж только после барина или его сыновей. Многие потом сходили с ума, топились, вешались. Она указывала и могилы этих несчастных женщин за околицей, потому что на кладбище хоронить их было «грех», как умерших «не по божьей воле, а самовольно». В этих рассказах можно было встретить и Салтычих[14]14
  Салтыкова («Салтычиха») Дарья Николаевна (1730–1801) – помещица, получившая известность как изощренная садистка, убийца более сотни своих крепостных. Решением Сената и императрицы Екатерины II была лишена дворянства и приговорена к пожизненному заключению в монастырской тюрьме, где и умерла.


[Закрыть]
, и Ноздревых[15]15
  Помещик Ноздрёв – персонаж поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души».


[Закрыть]
, и иных самодуров-помещиков, о которых так много сказано в художественной литературе 40-х и 60-х годов. Можно представить, какое влияние оказывали на наши детские души такие беседы!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20