Генетика страсти

Джови Холт

Генетика страсти

Это был один из тех паршивых дней, которые Энтони считал «нормой». Он ненавидел зиму ровно настолько, насколько любил её. Снег – это красиво. Снег на лобовом стекле, когда у тебя есть время остановиться и выпить кофе – это уютно. Но снег на трассе Румыния-Польша в конце января, когда спина гудит, как трансформаторная будка, а ремни гребаного глушителя решили, что сегодня идеальный день для самоубийства – это не уютно. Это подстава. Заснеженные дороги он ненавидел так же сильно, как любил зиму. Парадокс, объяснимый лишь спецификой работы: дальнобойщику скользкая трасса сулит не романтику, а прострел в пояснице и сорванный график. Свою работу он считал скорее автомобильным путешествием по Польше нежели вождением грузовика за те гроши, что ему платили. А порой не платили и вовсе. Этот вечер был терпимым, если не считать колючего холода и навязчивой мечты о жареном кабане. После восьми часов пути из Румынии Энтони был так голоден, что готов был откусить себе руку, но если бы не поломка грузовика а именно чертовы ремни ОТГ, он очевидно бы даже не вспомнил о голоде, но сейчас его желудок напоминал о себе все более отчетливее. Ему редко везло. Поломка посреди ночи – классика жанра, но сегодня Фортуна сплюнула в его сторону: грузовик заглох прямо у автозаправочной станции. В три часа ночи это походило на милость Всевышнего. Впрочем, Энтони в чудеса не верил. Он верил в аванс, который должен получить в Вильнюсе к семи утра. Если он опоздает, не видать ему аванса. А это значит у него нет времени на перекус и эта чертова поломка совсем не кстати. Если он не успеет довести груз вовремя ему не заплатят аванс, а если ему не заплатят аванс его так называемый мутный «приятель» турок из Хасково из Южной части Турции со странным именем Бо, которому Энтони временно оставил своего любимого попугая Грома выставит клетку с птицей на лестничную площадку, прямиком в руки местным цыганам. Энтони платил ему каждый месяц в последний день пытаясь наскрести сто тридцать евро чтобы Бо присмотрел за птицей. Если у Энтони был выбор Бо стал бы последним человеком, которому он доверил бы своего любимого попугая. Однако у него и так не было ни единого приятеля, и Бо был единственным кто сумел вытерпеть несносный характер Энтони. Их дружба началась три года назад в болгарской подворотне в Хасково, имея дело с толпой бунтующих против правительства цыган, когда они месили турка ногами, именно Энтони – со сломанным ребром и кровью во рту – тащил избитого Бо на спине в свою комнату к обшарпанной общаги. С тех пор они стали приятелями. Понятие «дружба» в лексиконе Энтони вообще отсутствовало. Шумно выдохнув облако пара, Энтони выпрыгнул из кабины прямо в сугроб провалившись в него по колено.

– Проклятье… – прошипел он, растирая покрасневший нос.

Оглядевшись по сторонам, он не заметил ни души вокруг. Заправочная станция спала. Желтые фонари лениво моргали, разгоняя тьму. В три часа ночи на этой Богом забытой заправке не было других грузовиков. Он сунул руки в карманы куртки, надеясь найти последние пять евро, но нащупал лишь пустоту. Он точно помнил, что положил их утром, когда покупал круассан в Болгарии, прямо перед тем, как в него случайно врезалась толпа цыган, которые толкнули его утром… Карманники.

– Проклятые цыгане.

От ярости он сжал челюсть так, что хрустнули зубы и пнул мусорный бак с такой силой что тот отлетел на три метра прямо в сугроб. Желудок снова предательски заурчал.

Снова сунув руку в карманы брюк, он достал оттуда скомканную пачку сигарет, с надеждой заглянув внутрь, и снова выругался.

– Сегодня не мой день, – констатировал он, швырнул пачку вслед за баком и полез под капот грузовика.

Зверский холод на улице заставлял его руки леденеть слишком быстро. Однако покопавшись под капотом, он нашел проблему: разболталось крепление глушителя. Нужна была стяжка, проволока – хоть что-то, иначе деталь отвалится на первом же ухабе. Рискованно ехать дальше, но если дорога будет ровной, дотянет. А если нет – глушитель отвалится к чёртовой матери. Как и аванс. Мужчина шумно выдохнул в очередной раз проклиная это место и свое долбаное везение.

Руки леденели. Масло въелось под ногти. Ему нужно было зайти в уборную, чтобы умыться и привести мысли в порядок. Он шумно выдохнул облако пара и уже собрался плюнуть на всё, как вдруг услышал какой-то звук за углом закусочной заметив мелькнувшую там тень. Сначала подумал – бродячий пес. Но, присмотревшись, замер.

Там была женщина. Она стояла за углом закусочной, спиной к нему, покачиваясь на нелепо высоких каблуках, наполовину ушедших в снег. В такой холод нормальные люди надевают валенки, а не это… орудие пытки. Подняв взгляд, он заметил стройные длинные ноги в чёрной прозрачной ткани неприлично короткую юбку скрывающие верхнюю часть бедер и легкую майку на тонких бретельках. Куртки не было. Плечи – абсолютно голые. Белая кожа светилась в темноте, как фарфор. Однако он сразу понял, что с ней что-то не так не только потому что на ней не было куртки, но судя по тем едва уловимым тяжелым вздохам, которые она издавала. Она дрожала и делала странные шаги: словно проверяла, настоящая ли земля под ногами и не уходит ли мир у неё из-под ног. Шаг – пауза. Шаг – пауза. Шаг – пауза. Энтони окликнул её. Женщина не ответила. Даже не обернулась. Казалось, будто мир слегка наклонялся, и она держалась за бетонную стенку не потому, что хотела, а потому что иначе он мог уйти у нее из-под ног. С такими темпами она легко могла подхватить пневмонию если уже не подхватила. Он подошел ближе, положил руку на её ледяное плечо. Кожа была мягкой, как шелк, но холод обжег его пальцы. Она медленно обернулась. Когда ее морские глаза встретились с его карими, в груди Энтони будто прошила молния. Меленный вдох и наконец-то ее губы слегка приоткрываются, сообщая ему то, что он, в общем-то, и сам видит:

– Я… не могу идти, – выдохнула она. Её голос, низкий, с мягким акцентом, вызвал у него табун мурашек.

Ее голос – мягкий, обволакивающий, с глубоким, грудным акцентом. Уши Энтони тут же потеплели. Обычно женщины не вызвали него такой реакции, однако эта незнакомка явно его чем-то зацепила.

С ним никогда такого не было.

– Вам помочь? – Энтони едва узнал свой голос.

Дрожащие губы, помутневший взгляд – говорили сами за себя. Энтони обхватил её за талию и повёл внутрь.

В закусочной было пусто, за стойкой никого, официантка куда-то исчезла. Стоило ему разжать руки, думая, что дальше она разберется без него как незнакомка начала оседать на пол.

– Давайте я отведу вас в уборную, – пробормотал он, забыв, что сам опаздывает в Вильнюс.

Она что-то прошептала на выдохе. Он повёл ее в женскую, придерживая за тонкую талию. В узком пространстве туалета у края раковины она вцепилась в керамику так, словно это был спасательный круг будто вот-вот рухнет на пол, и он понял, что сама она на ногах не сможет устоять.

– Не уходи, – выдохнула она тем самым дав ему понять, что зря он во все это вляпался поскольку теперь ему придется с ней нянчиться

«Вляпался», подумал Энтони.

Он машинально глянул на свое левое запястье чтобы проверить время он мысленно ударил себя пол лбу, чувствуя, как начинает закипать его кровь в жилах. Часов не было. Исчезли. Проклятые цыгане стащили даже его старые разбитые часы, которые ничего не стоили, но факт оставался фактом и теперь он понятья не имел который час и успеет ли он к Вильнюс вовремя. Он мог бы усадить незнакомку на пол и уйти. Должен был. Но не ушёл. Он стоял у неё за спиной, поддерживая за талию, и смотрел на их отражение в зеркале поймав её мутный взгляд.

И вдруг, сам не зная зачем, наклонился к её волосам. Она пахла морской солью и свежей выпечкой. Этот запах сводил с ума сильнее голода. Запах ударил в нос, и желудок снова заурчал. Но дело было не в еде. Этот запах – успокаивающий, домашний – снова что-то всколыхнул в груди. Он понятья не имел почему эта женщина так влияет на него. Ему не хотелось разжимать пальцы на её талии. Стащив с плеча сумочку, она что-то пыталась там найти. Она залезла в сумочку и достала металлический цилиндр – шприц-ручку. Задрав майку, она прижала прибор к белоснежной коже живота.

Белоснежная кожа живота блеснула под неоновым светом. Щелчок. Инсулин? Диабет. Вот в чем дело – сахар упал в ноль. Энтони не был уверен стоит ли отпускать незнакомку из своих объятьях, хотя, честно говоря, ему и не хотелось этого делать. Она была на голову ниже него, такая миниатюрная и женственная. Ее пальцы снова нырнули в сумку и достали… круассан.

Откусила кусочек и, не глядя, запрокинув руку протянула ароматную выпечку назад поднеся к его губам.

– Кусай, – в этот раз ее голос прозвучал более внятно и ее акцент выдал ее.

Она явно была либо полькой, либо украинкой, однако точно он не мог определить ведь если бы она была полькой, то здесь, в Польше она явно бы заговорила к нему на польском, но, никак не английском.

Он открыл рот чтобы спросить, как она узнала, что он голоден, однако ее мягкий голос тут же опередил его:

– Твой живот. – Уголки её губ дрогнули. – Кусай, – снова повторила женщина.

Он откусил. Вишнёвая начинка взорвалась на языке сладостью. Это была не магазинная химия, а настоящая, теплая выпечка. Домашняя. Она испекла его сама. Энтони едва не застонал от удовольствия. Он смотрел в зеркало, как она соблазнительно слизывает крошки со своих губ. То, как она смотрела на него отражаясь в зеркале напротив заставляло его кровь медленно закипать опускаясь вниз. Воздух в туалете стал густым и горячим. Она больше не дрожала от холода настолько сильно и могла стоять. Но не просила убрать руки. Энтони чувствовал, как её дрожащее тело, всё ещё холодное снаружи, начало отвечать ему жаром изнутри. Несмотря на то, что по всей видимости она пробыла на морозе слишком долго он ощущал странную палящую искорку в глазах незнакомки она так нахально смотрела на него, не отводя взгляда, что он и сам испытал легкую дрожь от ее пронзительных морских глаз. Этот аромат выпечки, смешанный с соленой свежестью ее кожи, кружил голову, как вино после долгого поста. Медленно развернувшись к нему лицом в этот раз уперевшись спиной в край умывальника она чуть подняла голову чтобы достать губами к его лицу и в этот раз ее голос прозвучал слегка хрипловато от чего по его шеи пробежали мурашки.

– Согрей меня, – прошептала она ему едва сумев дотянуться к его уху, и её голос больше не был слабым, в нём звучал вызов и обещание.