Пророчество Данте

Джордж Байрон

Пророчество Данте

Лорд Байрон

Посвящение

О госпожа! Для хмурых, стылых стран,

Где я рождён, но смерть принять не рад,

Отца поэтов итальянских лад

Я повторить в своих стихах дерзнул.

Суровый рунный список с южных од;

Тобой одной я к этому призван.

Пускай бессмертный строй его далёк —

Твоя душа мне этот грех простит.

Ты, красотой и юностью горда,

Сказала — и покорен мир тебе.

Но лишь под южным солнцем слышен звук

Таких речей; лишь там видны те чары,

Так сладок слог из столь прекрасных уст —

Ах, к скольким подвигам он нас зовёт!

Равенна, 21 июня 1819 года.

Предисловие

Летом 1819 года, во время поездки в Равенну, автору предложили: раз уж он написал о заточении Тассо, ему следовало бы написать и об изгнании Данте. Гробница поэта — одна из главных достопримечательностей города и для его жителей, и для приезжих.

«Вняв этому намёку, я заговорил» — так появились четыре песни в форме терца рима, которые я теперь предлагаю читателю. Если они будут поняты и одобрены, я намерен продолжить поэму в других песнях и довести её до естественного завершения в нынешнюю эпоху. Прошу читателя представить, что Данте обращается к нему после завершения «Божественной комедии», незадолго до своей смерти, и предсказывает судьбы Италии на грядущие столетия. Замышляя поэму, я держал в уме «Кассандру» Ликофрона, «Пророчество Нерея» Горация и пророчества Священного Писания. Я избрал стихотворную форму Данте — терца рима. Насколько мне известно, её до сих пор не пробовали в нашем языке, разве что господин Хейли; из его перевода я видел лишь один отрывок, приведённый в примечаниях к «Халифу Ватеку». Поэтому, если я не ошибаюсь, эту поэму можно считать опытом в стихосложении. Песни коротки и примерно равны по длине песням поэта, чьё имя я позаимствовал и, вероятнее всего, помянул всуе.

Среди неудобств, выпадающих ныне на долю писателя, есть и такое: если он снискал себе известность, добрую или дурную, ему трудно избежать перевода. Мне довелось увидеть четвёртую песнь «Паломничества Чайльд-Гарольда» в итальянском переводе versi sciolti, то есть поэму, написанную спенсеровой строфой, переложили белым стихом, не считаясь ни с границами строф, ни со смыслом. Если нынешнюю поэму, посвящённую Италии, постигнет та же участь, я попросил бы итальянского читателя помнить: если мне не удалось подражать его великому «отцу Алигьери», то не удалось мне подражать поэту, которого изучают все, а понимают немногие. Ведь и по сей день нет согласия о смысле аллегории в первой песне «Ада», если только не считать, что остроумная и правдоподобная догадка графа Маркетти решила этот вопрос.

Возможно, итальянский читатель тем охотнее простит мне неудачу, что я не вполне уверен: порадовал бы его мой успех. Итальянцы с простительным национальным самолюбием ревниво берегут всё, что осталось им как народу, — свою литературу. А в разгар нынешней ожесточённой борьбы классицистов с романтиками они едва ли позволят чужеземцу даже хвалить их или подражать им, не упрекнув его в самонадеянности пришельца из-за Альп. Я вполне их понимаю: нетрудно представить, что подумали бы в Англии об итальянце, подражающем Мильтону, или о переводе Монти, Пиндемонте либо Аричи, который предложили бы молодому поколению как образец для будущих поэтических опытов. Но я замечаю, что обращаюсь уже к итальянскому читателю, тогда как говорить мне следовало с английским. Будь их много или мало, мне пора проститься и с теми, и с другими.

Песнь первая

Опять я в хрупком мире! Столько лет

Я не бывал здесь — позабыл его;

И вновь мне глина тяжела. Так рано свет

Бессмертного виденья отнят был:

Он исцелял земные скорби мне

И к Божьим небесам меня возносил

Из бездны, где возврата больше нет,

Где мне недавно в уши бились вопли

Проклятых душ, лишённых всех надежд;

И из страны, где муки не навек,

Где души, очищаясь в пламени, идут

К сонму ангелов; средь них она,

Моя светлейшая Беатриче, мне

Сияньем душу озарила и вела

К подножью вечной Троицы: начало

И завершенье, высшее добро,

Таинственный, троичный и единый

Безмерный Бог, Душа всего! Меня,

Земного гостя, не сожгла Его

Великая слава, хоть я шёл к престолу

От звезды к звезде. О Беатриче!

Давно твой нежный прах под дёрном спит,

Под холодным мрамором. Ты одна —

Чистейший серафим моей первой любви,

Такой несказанной, такой единственной,

Что больше сердце не встревожит мир.

Встретить тебя на небе — обрести

Ту, без кого душа, как голубица

Без ковчега, всё искала бы приют

И не сложила крыльев. Без тебя

И рай мой не был бы вполне блаженным.

Когда десятый год открыл мне лето,

Ты стала жизнью, сутью каждой мысли;

Я полюбил, ещё не зная слова

«Любовь». И светишь ты в моих глазах,

Померкших от войны с миром, от лет,

Изгнанья и от слёз, что лишь тебе

Я посвятил: иным бедам не выжать

Из глаз таких слёз. Мой дух не согнут

Ни тирания партий, ни толпа.

Пусть долгая борьба прошла впустую;

Вернуться я могу теперь лишь в мыслях,

Когда над Апеннинами мой взор

Пронзает тучу и вдали рисует

Флоренцию, гордившуюся мной.

На родину, хотя бы умереть,

Мне не вернуться. Но они не сломят

Суровый, гордый дух изгнанника.

И солнце, пусть не скрыто тучей, сядет;

Наступит ночь. Я стар годами, делом,

Раздумьями; я видел гибель в лицо

Во всех её обличьях. Мир оставил

Меня таким, каким нашёл: я чист.

А если славы я не стяжал,

То низкою приманкой не ловил её.

Обидит человек — воздаст за всё

Ему само лишь время. Может статься,

Моё имя станет памятником, пусть

И скромным. Но не в этом была цель:

Не ради перечня тщеславных имён

Тех, кто погряз в ничтожной суете,

Кто ловит зыбкий людской говор в парус

И славой мнит стоять с завоевателями,

С врагами добродетели в кровавых

Летописях былых времён. Я жаждал

Величья и свободы для Флоренции.

О Флоренция! Ты была мне как

Иерусалим, над которым Бог рыдал:

«Ты не захотела». Как птица птенцов,

Я собрал бы тебя под отчее крыло,

Когда б ты голос мой услышать захотела.

Но ты, как глухая, яростная змея,

На грудь, вскормившую тебя, излила яд,

Лишила достоянья и приговорила

Моё тело к огню. Как горек суд

Родной страны тому, кто за неё

Готов был умереть, но не заслужил

Погибнуть от неё — и любит всё же,

И любит даже в гневе. День придёт,

Когда она раскается и гордо

Захочет сохранить тот прах, который

Теперь велит развеять, и дать могилу

Тому, кому отказала в доме. Нет,

Того не будет. Пусть мой прах лежит

Там, где падёт. Земля, что жизнь дала,

А после в буйной ярости изгнала

Меня дышать вдали, не примет вновь

Моих возмущённых костей за то лишь,

Что гнев её прошёл и суд отменён.

Нет: кров мой был моим — его отняли;

Могила — не её, и ей не взять

Того, что мне принадлежит. Так долго

Её вооружённый гнев гнал прочь

Ту грудь, что кровью за неё истекла бы,

То сердце, что для неё билось, ум,

Что устоял перед соблазном; прочь

Гнала того, кто бился, шёл, трудился

И долг гражданина исполнил весь,

А в награду увидел: власть гвельфов

Его погибель возвела в закон.

Забыть такое? Прежде позабудут

Саму Флоренцию. Так свежа рана,

Так глубока обида; слишком долго

Я нёс беду, чтоб стало мне легко

Простить её и поздним раскаяньем