Вам Письмо

Дмитрий Тарасов

Вам Письмо

Глава 1. Чугунное небо

Небо над Петербургом в тот вечер было низким и густым, цвета мокрого пепла. Оно не предвещало ни дождя, ни снега – просто висело, как бархатный полог в гостиной богатого дома, куда Михаила Осколкова больше не приглашали. Он шёл по набережной Мойки, и скрип его подмёток по промёрзшему дереву тротуара отдавался в висках навязчивым, пустым стуком. Вода в канале была чёрной и неподвижной, как расплавленный асфальт, отражая жёлтые глазки фонарей.

Михаил закутался в старенький, но тщательно вычищенный бекеш – последний признак былого статуса. В кармане пальто лежал футляр из потертого сафьяна. Кожа была холодной и шершавой под его пальцами. Внутри, на вате цвета слоновой кости, покоилась брошь: серебряная веточка мимозы с тремя каплями-александритами. Камни, меняющие цвет. «Как ваши очи, барышня, при свечах и при солнце», – сказал ювелир-француз в крошечной лавке на Большой Морской. Михаил тогда лишь кивнул, положив на прилавок последние пять золотых империалов. Он не думал о глазах. Он думал о том, как это украшение станет их талисманом, их пропуском. Ключом от запертой двери, за которой лежала другая жизнь – не здесь, не под этим чугунным небом, а где-нибудь в Ментоне или Сан-Ремо, где море пахнет солью и свободой, а не гниющими водорослями Финского залива. Где Вера, наконец, перестанет прятать в кулак платок с кровавыми пятнышками после приступов кашля.

Долги были его. Не просто денежные – родовые, как наследственная чахотка. Они съели имение «Осколково» под Псковом с его липовыми аллеями и вишнёвым садом, проглотили фамильное серебро и библиотеку в кожанных переплётах, которую собирал дед. Теперь они подбирались к последнему – к человеческому достоинству. Вера, дальняя родственница, жившая у него на попечении после смерти тётки, пыталась помогать. Она давала уроки музыки детям разбогатевшего купца Ефремова – унизительные часы, когда ей приходилось слушать, как неумелые пальцы молотят по клавишам рояля, а сама она улыбалась сквозь силу. По ночам, при тусклом свете керосиновой лампы, она вышивала гладью воротнички и манжеты. Её тонкие, изящные пальцы, которые он так любил целовать, теперь были покрыты сеточкой мелких царапин от иглы и шершавыми мозолями от стирки. А в её взгляде, этих самых александритовых глазах, всё чаще появлялось выражение не то кроткой покорности, не то тихого, леденящего душу укора. Этот взгляд жёг его сильнее, чем мысль о долгах.

«Довольно, – прошипел он себе под нос месяц назад, заметив, как она, краснея, отказывается от приглашения на скромный благотворительный вечер, потому что нечего надеть. – Конец. Я положу этому конец.»

Идея пришла не как озарение, а как тяжёлый, холодный шар, скатившийся в глубину его сознания и застрявший там. Он вынашивал её две недели, как болезнь. Каждый день он просыпался с ней, завтракал с ней, смотрел на спящую Веру с этой мыслью в голове. Она обрастала подробностями, как снежный ком: не эмоциями, а холодной, железной логикой безвыходности. Он не был бандитом. Он был тихим коллежским асессором в отставке, который умел играть в шахматы в три хода, знал латынь и мог без единого звука открыть потайной ящик в старом бюро красного дерева – навык, перенятый когда-то от отца-любителя старины. Его оружием всегда были терпение и знание слабых мест.

Но у людей, понял он, тоже есть слабые места. Скрытые пружины, на которые можно надавить.

Первым стал Абрам Исаакович Гиршман, ростовщик. Не случайная жертва. Тот самый Гиршман, что год назад взял в залог золотые часы его деда с монограммой и теперь, встречая Михаила на Невском, тыкал в него костлявым пальцем и громко, нарочито вежливо, напоминал о просроченных процентах, чтобы слышали прохожие. Унижение было точечным и ядовитым. Михаил вызвал его к себе на Гороховую, в почти пустую квартиру, под предлогом продажи последней ценности – миниатюрного портрета прабабки-фрейлины. Гиршман пришёл, потирая руки, его глаза блестели за стёклами пенсне.

Михаил не чувствовал ничего, когда его пальцы сомкнулись на рукояти тяжёлого малахитового пресс-папье – подарка когда-то от отца за успехи в учёбе. Не было ни страха, ни ярости. Была лишь абсолютная, ледяная пустота, в которой, будто на инженерном чертеже, чётко вырисовывались траектории: шаг вперёд, короткий замах, глухой стук о череп. Гиршман осел на пол беззвучно, как мешок с тряпьём. Кожаный кошелёк на его поясе был тугим. В нём звенели золотые – червонцы и империалы. Первый камень в фундамент их избавления.

Позже, дома, Михаил долго мыл руки. Мыл, пока кожа не стала розовой и стянутой. Деньги пахли. Не металлом. Они пахли дешёвым одеколоном Гиршмана, конюшней и чем-то ещё – тёмным, сладковатым и отвратительным. Этот запах вызывал тошноту. Он принёс деньги Вере. Не все. Сказал, что удачно продал несколько редких книг из развала.

– Мишель, ты уверен? – спросила она, её глаза расширились не от радости, а от тревоги. Она взяла его руку, её пальцы были холодными. – Ты так бледен. И руки… они как лёд.

– Просто устал, – он притянул её к себе, прижался лицом к её волосам, вдохнул знакомый запах ромашкового мыла. И в этот миг он почувствовал не любовь, а своё страшное, окончательное оправдание. *Ради этого. Всё ради этого.*

Вторым был мелкий чиновник особых поручений, известный в узких кругах тем, что за мзду «ускорял» дела. Третьим – владелец лавки старины на Апраксином дворе, слывший скрягой и скупщиком краденого. Михаил выбирал не случайных людей. Он выбирал тени. Тех, чьё исчезновение не оставит большой дыры в полотне городской жизни, чьи смерти будут списаны на разборки воровского мира или несчастный случай. Его метод оттачивался. Он был скуп на слова, точен в движениях. Ужас приходил позже, глубокой ночью, в виде липкого, холодного пота и дрожи, которую он глушил, стискивая зубы до хруста. Но утром он видел Веру за самоваром, её прозрачное, усталое лицо, её пальцы, обёрнутые вокруг тёплой фарфоровой чашки, и дрожь проходила. Её сменяла твёрдая, отполированная до блеска решимость, холодная и острая, как клинок.