Приключения Онфима в средневековом Новгороде

1.Аз да Буки отворят науки

Между озёрами, что с давних пор называются Ильмень и Ладога, протекает река Волхов. На её берегах раскинулся город большой, красивый, богатый. Известен этот город на весь мир. Люди назвали его Господин Великий Новгород.

По реке Волхов, что через город течёт, проходит торговый путь от свейских и урманских земель до самого Константинополя.

Проживали в Новгороде крестьяне с лошадьём да курчёнками, гончары с горшками покрытыми глазурью, суконщики со всяким полотном, войско с князем, попы с архиепископом, бояре с посадниками. Жили в городе и купцы с лавками торговыми, да товарами русскими и заморскими.

Отец мальчика Онфима и был Новгородским купцом. Звали его Есиф. Торговал Есиф и лесом, и инструментом столярным да плотницким, а то и другим товаром, пенькой, мёдом, воском. Коли на что спрос падает, так на другое растёт. Выгодно!

Мать Онфима зовут Ярина. Она весь дом ведёт, пока Есиф торговыми делами занят. Тяжёлую да грязную работу выполняли наёмные смерды, но как и что делать, решала Ярина. Есть у Онфима и старшая сестра Мирослава. Училась она у матери всем женским наукам: вышивать, шить, ткать, готовить еду… Целыми днями Мирослава сидела в своей комнате и шила себе приданое. Своими руками. Конечно, всё что надо, можно было и на торгу купить. Но такова уж традиция. А традиции в купеческом доме – это главное.

Онфим же учился у отца боевому мастерству, как с конём управляться, да как мастерить руками что для жизни потребуется. Хоть лавку, хоть сбрую конскую. На торгу новгородском, конечно, и это можно было купить, но опять же – традиция. Учится Онфим и тому, как торговые дела ладить, чтоб без убытка жить. Подрастёт – станет во всём опорой Есифу, его правой рукой. А после уж и своё дело начнёт.

Заведено в Новгороде было и так, чтобы всякий, кто не умом не слаб, грамоте разумел. Оно и понятно. В большом городе, где и наука и ремесло и торговля всякая без грамоты не прожить.

Вот и Онфим, с пяти лет уж читать да писать учился. Приходил к нему, нанятый для этого, монах Гавриил, из Антониева монастыря.

Поднимается Онфим с солнышком, рано вставать у новгородцев принято. Одевается, умывается, да, за стол садится. А вскоре после завтрака, уж в дверь стучат. Учитель Гавриил пожаловал.

– А благослови Господь дом сей! – говорит монах, входя в горницу. – Здрав будь, отрок.

– И тебе доброго здоровья, отец Гавриил. – отвечал Онфим, садясь за стол.

– А прочти мне Онфиме от сих, до сих… – указывает монах на текст псалтири.

Онфим читает, Гавриил поправляет, если что не так. После просит записать на церах прочитанное. Церы – это такая деревянная дощечка с воском, по которой специальной палочкой царапают слова. Пишет Онфим, пишет… а потом и спрашивает: – Отец Гавриил, а много ли на свете книг написано?

– Много, Онфимка. – отвечает монах.

– А ты все читал? – не отстаёт мальчуган.

– Нет, не все.

– А сколько?

– С десяток. – улыбается Гавриил.

– И всё знаешь?

– Нет. Всего не знаю. – вздыхает монах.

– А как же учишь? – искренне удивляется Онфим.

– Что знаю, тому учу. А пуще грамоте, чтоб сам мог книги читать, и поболее моего прочёл. – Гавриил треплет Онфимку по пшеничного цвета волосам и улыбается.

– А письму учишь, чтоб я сам мог написать книгу? – заглядывает он в глаза иноку.

– А что в книге напишешь? – смеётся учитель.

– Ну,… – Онфим задумался, – не знаю…

– Вот для того, чтобы книги писать, знания нужны, и много. – поднял указательный палец вверх Гавриил. – А ты отрок неразумный, но зело любопытный. Сущий неслух. А от любопытного носа плохо бывает, сам знаешь чему…

– Знаю. – вздохнул Онфим.

– Да и негоже купецкому сыну бездельничать. – строго сказал монах. – Лучше перепиши-ка ты мне этот псалом. Да запомни!

Делать нечего. Пишет Онфим на церах названный псалом, а сам думает: – Вот бы все книги перечитать, что есть на земле! А потом свою написать, чтоб читали её, да уму набирались. Хотя для этого самому надо умным стать. Строг монах Гавриил, тяжело да занудно учение, а выучиться надо. Интересно же, что в мире делается, какие с кем приключения случались.

– Ты о чём задумался? – прервал мечты мальчика голос Гавриила. – Написал уже?

– Написал. – ответил Онфим, показывая деревянную дощечку, исцарапанную неровными рядами букв.

– Как кура лапой. – покачал головой Гавриил. – Всё правильно, а не красиво. Буквы кривые, словно хворые.

– А зачем красиво писать? – не понял Онфим.

– Буквами свои мысли пишешь. Красивы буквы – красивы и мысли. А от красивых мыслей и жизнь краше ладится. Да и читать тобой писаное легче. Понятно? – в голосе Гавриила слышались ворчливые нотки.

– Понятно. – вздохнул Онфим.

И с новым усердием принялся выводить букву за буквой, стараясь писать их ровными, буковка к буковке. Ведь они открывают дорогу ко всем наукам, а значит и ко всему миру.

2. У иконописца

Дождь закончился. Солнышко ласково грело землю, траву деревья, да кажется всё вокруг. Стоя на крылечке Онфим с интересом наблюдал, как от крыш домов, разогретых солнцем, от спины отцовского коня Орлика, от мостовой поднимался пар, словно все они только что вышли из бани. Ах, как хотелось поглядеть на этот чистый, умытый дождём, мир! Онфим вышел на улицу. На мостовой пахло свежим деревом, печным дымом и полевыми цветами.

– Эй, Онфимка! – услышал мальчуган за своей спиной знакомый голос и обернулся. Это был друг отца, дядя Вышата. Шёл он, видимо, с Торга, ибо вёл под уздцы коня с поклажей. – Дома ли отец?

– Дома. – ответил Онфимка. – Скоро пойдём с ним лодью править, чтоб к Готскому берегу идти. – гордо добавил мальчуган.

– Что ж, и ты пойдёшь? – рассмеялся дядя Вышата.

– А то! – Онфимка гордо выпятил грудь, мол, гораз взрослый, да и говорит с важным видом: – А ты с Торга, дядя Вышата?

– С него! – Вышата вытянул из короба ещё горячий пирожок и протянул мальчику. – Держи-ка. С зайчатиной!

Приняв ароматный подарок, мальчуган поблагодарил знакомого и побежал по улице. Пробежал он мимо Кремля, глянуть, нет ли у его стен друзей – Зубера да Твердяты, сына дяди Вышаты. Так и добрался Онфим до Людина конца Великого Новгорода. Возле ограды Варварина монастыря он уселся на груду брёвен, и принялся лакомиться неожиданным угощением.

– Р-р-р! – послышалось откуда-то сбоку. Онфимка насторожился.

– Р-р-р! – снова послышалось рычание. Вскоре из-за кустов показался большой чёрный пёс Буянко. Слава о нём шла не добрая. Говорят, что когда-то один человек сильно побил Буянку палкой, с тех пор пёс и стал относиться к людям, словно к чужим. Кусать он никого не кусал, но на всех рычал и хохлился. От того ребята его и боялись. Хозяина у собаки не было, и голодный, привлечённый запахом пирожка, Буянко решил отнять его у мальчика.

Вот Онфим и бросился бежать от пса. А тот за ним. Чует он аромат мясной начинки, а брюхо голодное зовёт в погоню, да еды требует. Вот пробежали они по улице Ярышева, свернули на Пробойную, после добежали до Черницына. Чует Онфимка, не убежать ему от собаки. Тут он открыл калитку и нырк в чей-то сад. А Буянко за забором остался. Забежал Онфимка в чужой дом, отворил дверь в горницу, а там на него как глянет кто-то – глазищи большие, и пальцем грозит! Совсем страшно стало мальцу. Сел он в уголок, подле крылечка и заплакал. Тут его кто-то легонько за плечо тронул. – Ты кто таков? – спрашивает. Поглядел Онфим, а это дядька какой-то в иноческой рясе, краской измазанной, бородат, на голове кудри, что смоль черны, но глаза добром сияют, словно улыбаются. И говорит как-то тепло, по-домашнему, что и не страшно совсем. Успокоился Онфимка, да и рассказал, как зовут его, да как от собаки удирал.

– Ну, тут тебе бояться нечего. – незнакомец погладил по голове мальчика.

– А ты кто? – поинтересовался Онфим.

– Я то? Зовут меня Олисеем. Я иконописец.

– Ух ты! – Онфим даже привстал, и от прежнего страха его не осталось и следа. – А дай поглянуть, как это? – стал просить он.

– Ну, пойдём. – Олисей открыл дверь в горницу и позвал за собой Онфимку. Тот осторожно подошёл к порогу, поглядел на мастера, а затем тихо произнёс: – Нее. Там какой-то дядька пальцем грозит.

– Дядька? – изумился Олисей. А потом рассмеялся. – Да это же Никола Мирликийский. Посмотри!

Онфим заглянул в горницу и рассмеялся сам. Прямо напротив двери стояла незаконченная икона чудотворца Николая, поднявшего десницу в крестном знамении. А Онфимке-то со страху показалось, что он пальцем грозит.

– А ты иконы на этих досках рисуешь? – спросил Онфим у Олисея. Засмеялся Олисей: – Иконы, малец, не рисуют, а пишут. А доски это не простые, а специальные. Годится для икон не всякое дерево, а только дуб, липа, берёза, сосна или ель, а для самых почитаемых из-за моря привозят кипарис. Готовую доску покрывают левкасом.

– А это и есть левкас? – поинтересовался Онфим, глядя как иконописец кладёт на деревянную основу слой за слоем белую кашу.

– Угадал. – усмехнулся в бороду мастер. – Делается он из рыбьего клея и мела. С ним и краска ровнее ложится, и держится дольше. Такая икона прослужит лет сто, и даже более.

– Ух ты! Больше ста лет! – изумился Онфим. – А какая здесь будет икона?

– Здесь будет Одигитрия. Для монастыря, что в Аркажах.

До вечера смотрел мальчик, как мастер Олисей иконы пишет. Даже научился сам краски творить.

– Смотри, вот белый порошок – это белила. Они получаются, когда свинец в уксусе мокнет. – учил иконописец. – А вот берём белила, и нагреваем… Видишь, он краснеет. Это сурик.

Олисей даже позволил Онфимке попробовать растереть блестящие камешки в порошок. Правда у того ещё плохо получалось. – Эх, маловат ты. Вот подрастёшь, будет у тебя силы поболе нынешнего, так и сможешь сии камешки в краску перетирать. – вздохнул Олисей.

А дома, вечером, Онфим рассказал о своём приключении. И о собаке и о новом знакомом – дяде Олисее.

– Олисей Гречин мастер знатный. – сказал отец. – Не плохо, коли сдружился с ним. Он доброму научит.

3. Дождик, улыбнись!

Ещё до рассвета тяжёлые капли дождя забарабанили по крыше. Разбуженный этим шумом Онфимка, представлял, как проносится над его домом рать чудесна, а в ней богатыри в сверкающих доспехах. И не дождик это стучит по тесовым доскам, а копыта боевых коней выбивают ритм: «тук-тук… тук-тук».

Утро пришло, а дождь шпарил и шпарил. От такой погоды и настроение стало похоже на дождливое небо. День собирался стать унылым и бесполезным. Позавтракав Онфим уселся в углу горницы, и глядя на стройные ряды букв псалтири, принялся за чтение: – Аз да наш – ан, глаголь да еси, людие да ер – гел – ангел. Ох, и нелегко ученье!

Ближе к вечеру пришёл дядя Вышата. Сели они с отцом за стол, мать принесла мёду да пирогов, и потекла меж друзьями беседа. И про будущую поездку к Готскому берегу, и про то, какой товар лучше в заморских землях закупать. Онфимка лежал на полатях и слушал. Конечно, с Твердяткой да Зуберем шелыгу гонять, оно весело, но быть в курсе взрослых дел и важно и до жути интересно.

– А ты что, малец, там слушаешь? Гляди, уши как у зайца будут! – засмеялся Вышата, а вместе с ним и отец.

– Не-а, не будут! – твёрдо ответил Онфим, устраиваясь на полатях поудобнее.

Дождь не унимался, потому друзья ещё до вечера толковали о делах, а после уж принялись шутить да балагурить.

– Батя, а правда что ты и дядя Вышата с князем в ратных походах бывали? – улучив момент, спросил Онфимка.

– Да было такое. – кивнул отец, улыбнулся и начал рассказ. – Помнишь, как тебя и Твердяту учил я на мечах драться?

– Это когда палки промеж нас привязывал, да ещё деревянными палками учил махать, да от ударов увёртываться? Помню. – кивнул Онфим.

– А где ж я сам такому научился, как думаешь?

Онфимка притих. Прежде ему казалось, что отец всегда все науки знал. Словно таким народился. А то, что и ему когда-то всему учиться пришлось, Онфим даже не думал.

– А прежде мы с дядей Вышатой и у князя в дружине бывали, и в ушкуйные походы хаживали. – Не громко, словно чтобы никто посторонний не услышал, признался отец.

– Ух, ты! – Онфимка даже присел на полатях и стал разглядывать и отца и его друга, словно впервые видел. – Так вас ратному делу сам князь учил?

– Бывало и князь. Коли поразмяться вздумает. – усмехнулся Вышата. – На двор выйдет, самого ретивого кликнет, а то и троих. Велит нападать, а сам мечом аль топором отмахивается. Да так ловко, что всех и раскидает один. Только учил-то нас не он, а дядька Гуннар, из свеев. Он был поставлен главным над дружиной.

– Да, Гуннар был серьёзный воин. – согласился отец. – Через лицо шрам, двух пальцев нет, а стрелу на лету ловил, кулаком доску тесовую ломал. А коли меч или топор в руки возьмёт, так и не подходи лучше. А учил он нас так: топора аль меча в бою щит первее. Щитом смял строй, сломил ворога, а уж потом топором маши. Учил нас и как воевать, коли руки пусты. На то и палка сгодится, и камень, и кулак. Ремень снял, камень взял – вот тебе и праща. В рубаху камень замотал – вот и кистень готов.

– Да ещё, как бесшумно к врагу подойти, как схорониться, чтоб недруг не заметил, да как в реке не задохнуться. – продолжил рассказ Вышата.

– Ой, да как же? – недоверчиво прищурил глаз Онфимка. – Али такое возможно?

– Возможно. А ты вот тростник срежь, что внутри пустой, а как в воду опустишься, во рту его зажми, да через него и дыши. – Вышата отхлебнул мёду, да взглянул на Онфимку, словно два огонька задорных глаза блеснули. – А вот сидишь в стороже, и видишь – вражья рать идёт. Как ты сообщишь о том князю, коли он далече? В городе, скажем…

– Ну-у-у… – задумчиво протянул мальчик. – Сяду на коня и поскачу.

– У врагов тоже кони. Поскачут следом, не на много раньше них к своим успеешь. – добавил отец.

– Тогда не знаю. – вздохнул Онфим.

– А надо костёр распалить на горушке. Коли днём, так чтоб дымил знатно, а коли ночью, так чтоб горел ярким пламенем. Так лучше видно. А по костру-то издаля свои поймут, что у тебя беда.

– А ты в стороже бывал? – спросил Онфим отца глядя на него горящими от восхищения глазами. Дождь за окном шёл, и кажется, не собирался кончаться, а в такую пору нет ничего лучше, чем лёжа на тёплых полатях слушать удивительные истории.

– Доводилось. – отец важно пригладил густую бороду. – Времечко было лихое. Басурмане с одной стороны, немец с другой. Князь заставы да дозоры по всей земле новгородской поставил. Сидим и мы с Вышатой в потемках у Ситна-озера, холодно, дождь хлещет, а огня зажигать нельзя – ворог заметит. Сидим, на дорогу поглядываем. Вдруг видим, басурмане лагерем становятся. Ну, коль встали лагерем, до утра точно никуда не денутся. Мы тихо, чтоб не вспугнуть, к своим. Наша сотня рядом в селе стояла. А сотник, Сова Рязанец, уже князю грамотку послал не простую. В ней слова все наоборот понимать надо, чтобы враг не понял, коли прочтёт.

– Как это? – спросил Онфимка, спрыгивая с полатей, и усаживаясь на лавку, ближе к отцу.

– А так… Пишем, что из Полоцка, мол, пришёл пленник, говорит что рать большая там собралась, а просим пшеницы на засаду. А понимать сие так следует – вместо пленника из Полоцка, что к тевтонам ближе, басурмане войском идут. Вместо того, что рать велика, пленником увидена, следует читать, что нету у нас войска, неприятеля встретить. А вместо просьбы прислать пшеницы на засаду, понимается что нужен тут и князь со дружиною, и новгородцы, кто с оружием дружен. А коли речь велась бы только о коннице, то просили бы овса, пешие воины – жито.

– А ночью в дождь, поди, холодно было? – не отставал Онфим.

– А нас дядька Гуннар научил, как холод да сырость пересилить. – отец хитро посмотрел на сына и очень серьёзно сказал: – Нужно только посмотреть в небо, и попросить «дождик, улыбнись».

– И всё? – недоверчиво посмотрел на отца Онфимка.

– И всё. – улыбнулся тот. – Принеси-ка из дождевой кадки водицы испить.

– Из кадки?! – воскликнул изумлённый Онфим. Это же через весь двор идти.

– А ты сходи. – кивнул отец.

Вышел Онфим на двор. А дождь холодный так и норовит за шиворот залезть. Холодные капли и по спине, и за пазуху, и по щекам ползут. Темно, холодно. Глянул Онфим в небо, да и сказал дождю, как отец велел: – Дождик, улыбнись. – И тут случилось странное. Тот дождик, да не тот. Такой же холодный, такой же мокрый. Но, не пугает, не гонит в дом с улицы. Побежал Онфимка к бочке, зачерпнул чистой дождевой воды в кружку, что отец дал, да и бегом назад. Вернулся в горницу мокрый, да весёлый. Кружку на стол поставил и радуется.