Вера Ивановна

Дмитрий Храпунов

Вера Ивановна

Разбитая чашка лежала посреди комнаты. От любой поверхности – стола, буфета, пня (соседка называла этот пень креслом, но это был именно пень) – было далеко, и чашка никак не могла свалиться сама.

Но по утверждению Веры Ивановны она подпрыгнула с буфета и разбилась от нашего дикого топота во второй половине дома, где мы радостно бесились с братом, придя после школы.

Разбитая чашка стала casus belli. Формальным поводом для начала войны. Неформальным же – желание Веры Ивановны по-прежнему руководить двумя половинами дома, а тут наша семья. Да еще и пристройку делать собралась. Да и в огород к ним не заходи. Да и вообще – не слушаются.

Вера Ивановна была нашей соседкой, и мы, восьмилетние мальчики, думали, что мы дружим.

Мы тогда вставали рано, и пока родители спали, Вера Ивановна угощала нас кофиём, сваренным по ее собственному рецепту. Было вкусно. В ее половине дома еще не было устоявшегося смрада, еще не до конца были распроданы вещи писателя Перегудова, еще не началась наша двадцатилетняя война.

Я прекрасно помню, как мы переехали из малосемейной двушки в этот дом. Год на дворе, скорее всего, был девяносто третий: нам лет шесть, родителям слегка за тридцать.

Вот написал эти строки – и стало страшно. Я всегда думал, что они были очень взрослыми.

Дом располагался (да впрочем и сейчас располагается) в частной зоне внутри городка Ликино-Дулево – в так называемом «Поселке имени Кирова». Позже несколько домов начнут именовать улицей Перегудова.

Казалось бы, обычная история. Но нет. Наш дом был уникальным: во второй его половине раньше жил писатель Александр Владимирович Перегудов. Не спрашивайте, кто это. Хотя нет, расскажу.

Перегудов был местным советским классиком. Такой писатель, о котором в городе говорят с уважением, но читали, кажется, только в школьной библиотеке. На доме висели таблички: «Здесь жил и работал…» и «Новиков-Прибой писал здесь роман “Цусима”». Таблички были настоящие. Писатель, возможно, тоже.

Перегудов умер в восемьдесят девятом, за четыре дня до девяностопятилетия. Вместе с табличками осталась и Вера Ивановна – племянница жены, седьмая вода на киселе. Но последние годы она жила с ним и ухаживала за ним. И, видимо, сочла это достаточным основанием считать себя не просто соседкой, а хранительницей всего дома.

Она считалась художницей. В интернете и сейчас можно найти и купить чашки и блюдца, расписанные ею. У меня было ощущение, что все, что она на нашем Дулевском заводе расписала, то и стащила себе домой: бесконечные запасы фарфора она распродавала следующие двадцать лет вместе с наследием писателя.

Выглядела Вера Ивановна канонично: вечная пыльная юбка в пол неизвестного цвета, длинная кофта, вздыбленное каре и круглые очки с толстыми стеклами.

С ней всегда была собака – несчастный замученный двортерьер, которого она кормила огурцами. Неудивительно, что пес бросался на всех. На вечном поводке, вечно голодный и вечно злой, он внушал одновременно ужас и жалость.

Бедное животное. Ничего. В следующей жизни ему воздастся – будет далматином или еще какой-нибудь премиальной собакой.

Поначалу Вера Ивановна приняла нас радушно. Или надела такую маску.

Бедная молодая семья: мама врач (полезно), отец инженер, два близнеца. Она решила, что нами можно будет манипулировать. Мы не мешали ей, а она – нам.

Пока не разбилась чашка.

В тот вечер Вера Ивановна закатила грандиозную истерику родителям, и наши короткие теплые отношения закончились навсегда.