Мисьон, Пасьон, Гравитасьон

Дмитрий Самойлов

Мисьон, Пасьон, Гравитасьон

Мисьон, Пасьон, Гравитасьон

Глава 1

Виртуальный ассистент поддерживал со мной диалог, шаг за шагом отрезая меня от управления кораблём. Его искусственный голос резонировал в вязких слоях космоса, разрушая пыточный гроб, посылая в синоптическую, болевую сеть импульсы чудодейственного, земного. Я запрыгнул в капсулу и зажмурил глаза. У меня было немного времени, прежде чем высокотехнологичная световая ловушка внедрится в мой мозг и отправит меня на хорошо отлаженный конвейер перевоплощений. События мелькали в моей голове, собирая субъективное время из слоев пережитого опыта.

Я вошёл в тета - состояние, словив ключевым словом «транс» - акустическую рифму дилижанс. Французский подразумевал «проворный экипаж». Поисковое облако трехмерной записывающей системы вакуума выдало голограмму Устава Российского Пажеского Экипажа от 1870 года. Регламент предусматривал безракетную транспортировку космических грузов. Экипаж, инструктаж, кураж, пилотаж - эти искусственные слова с мощной аффрикатой на конце заставили меня собраться и сжать штурвал. Вибрации чисел Марса и Венеры, Сатурна и Луны, Урана и Солнца позволили мне войти в расширение надземного купола, и я увидел манную чашу Земли с ледяными краями, и я подумал о пролётке, драндулете, колымаге – вимане – частностях приобретённого опыта воздухоплавания.

Я достал из рюкзака старинную книгу и вытянул сложенный гармошкой портал. Вырезанные в страницах предметы объединились в ряд, а свет, упавший на границе миров, выбирал направление и характер событий. На другом конце книги завиднелось изрешеченное золотом храма небо лавочников. Под ним чернели выжженные просеки и каменистые плато, напоминавшие космодромы. В куполе гостевого дома «Флора» куражились «разъезжавшие на бутылке» старатели.

Я выменял креповый сюртук на диковинную десятирублевую банкноту с изображением часовни Параскевы Пятницы и направился к Юдиным. В купеческой усадьбе толкался народ. Ударная волна отправляла вверх винные пробки, наполняя сцену домашнего театра сверхзвуковым газом. Инженер – машинист Алексеев занял собравшихся расспросами о будущности великого города. В круг пробился казачок в портах, сверкавший золотом вислых кляпышей.

- Извольте-с. Видим много заводских труб и, непременно, трамваи, как у Нижнем, а по реке вояжируют многопалубные теплоходы.

- И Николашка с царственными бульдожками на дирижаблю к нам в губернию пожалут! - выдал кто-то из толпы. Публика смеялась в кулачки и бороды.

- Кто еще изложит свою фантасмагорию? Прошу-с!

Не медля, вышел я. Шестьдесят два процента зарядки и отсутствие городового прибавили мне доброй воли. Разодетые франты, ссыльные, цеховики глядели на проекцию бесовского компаса как на искушающие искры тьмы и принимали меня за предвестника апокалипсиса. Над куполом ротонды засияла часовня из путеводителя. Я приблизил панораму моста, добавил эффект присутствия скоростного поезда. В просветах тоннеля поднялась рудничная пыль, глыбы падали в чашу подтопленного карьера, выталкивая со дна кресты и красную щепу.

Я изучал женский образ, хорошо вписывавшийся в тонкие планы любого столетия, влюблялся и волновался за актрису театрального райка, с трудом преодолевавшую сценическое волнение. Её душа обратилась ко мне прямо со сцены, за кулисами раздался грохот опор, послышался обратный отчет для старта межгалактического полета. Я подхватил её ослабленное тело и понес Груню по коридорам времени, добавляя реалистичные эффекты в нашу новую постановку.

Реактивный ранец втолкнул её в лабиринт кремля, в прорисованный тушью накопитель душ, созданный для долгих командировок. Траурные ленты метеоритных потоков шелестели в угольно – черном ореоле гравитационного колодца. Вихри ржавой пыли верховодили в сухих дельтах рек, инкорпорируя, намагничивая через радио человеческие судьбы. Пятна земных сознаний коптили циферблаты из нолей и единиц, демонстрируя подключенную к ним напряженность времени. Груня встроилась мышцами сердца в фантомную колодезность мира, окутавшую черепа крыш пелену холода. Птицеобразные люди показались в старушечьей синеве океана. Они теряли крылья в маслянистой мантии повитухи – кометы, напитывались землей и обзаводились семьями.

Пассажирская капсула как ступа Бабы – Яги пронеслась над островами Нью-Йорка и нырнула в купол католического храма. Я протянул Груне антибиотик из дорожной аптечки.

- Аграфена, я ваше в-родие не цаца какая, не земский докторишка! Я личный врач Его императорского величества, самый действительный, самый тайный его советник. Гриша Распутин давеча снадобье сотворил. Никакого, тьфу, калия и ртути! Во имя Государя! Залпом! И не вздумай выплюнуть!

- Грушенька, послушай! Я провел линии и полувалы на влажном стекле алтаря.

- На латыни они значатся АBC. Положим, к тебе за кулисы заглянул театрал с букетом для пущего эффекта. Его наружность – это АВ. Нос - курнос, подбородок - самородок и есть твои предпочтительные черты. Однако про его нутро ты, Грушенька, ни сном ни духом не ведаешь. Твой внутренний голос толкует: Коль в нем имеется прелестные АВ, значится он и добродетелью С жалован.

- А теперь вообрази! Его образ - это ABQ и Q, не то, о чем ты мечтала ночами. Чтобы не попасть как кур во щи, надобно интуицию развивать.

- Это как у Конан Дойля? - оживилась она.

- Чтобы читать по глазам, надобно чувствовать людей. Чтобы чувствовать людей, нужно личностью быть, а не провинциальной барышней, поджидающей своего случая. Наконец, чтобы быть личностью, надобно перестать читать истории Конан Дойля и сделать вот так!

Узкие лучи света пучками били из боковых окон купола, освещая сверкающую капсулу на платформе генераторной установки. Я увеличил мощность электромагнитного поля, и медный балдахин создал столб ионизированного воздуха, наполняя фантомы объемным светом. Отец Груни Семен сидел на чёрном мраморе алтаря и чинил рыболовную сеть. Птичий гам умолк, и в храме стало тихо, как будто мир был поставлен на паузу. По высокому нефу пронесся огненный шар размером с солнце. Раздался хлопок и ударная волна отбросила горящего отца в глубину храма. Камень, которым был выложен пол, раскалился дотла. Образ над алтарным престолом вспыхнул и заплакал. Свист довел Груню до беспамятства, и она упала без чувств на церковную лавку.

Я перевел автопилот в режим парения и поднял Груню над церковью. Огненные медузы выпустили из грозового облака джеты, оживив стражей храма – горгулий. Вдалеке из купальных машин, как серебряные арованы, выпрыгивали женщины в купальных костюмах, плывя за призрачными парусами. Уличные жонглеры подкидывали вверх огненные шары, экспериментируя с медными, быстро испаряющимися красками заката. Я поцеловал ее горячий лоб, спавшие над дикой утопией парков дуги бровей, набрал целую бухту шланга и нырнул под кряжи сочленённых, соленых тел нашего плавучего острова. На дне ее глаз лежали руины страны – няньки. За свежестью садов, за убранством платков, за радужкой зрачков чувствовалась мощь взгляда, проникавшая в иллюминатор моего акваланга.

Приглушенный звон колокола пробил дыру в простуженной глотке ночного неба. Чтобы потрогать декорации этого мира, убедиться в искренности утра, Груня прошла по небесному мосту, связывающему небоскребы. Светившая в куполе вокзала инфракрасная лампа перемолола звездные камни сгущённой акварелью и создала эффект контражура в перечеркнутом названии станции. Она спустилась на театральную площадь и насладилась игрой начинающих актеров. В толпе ее заметили антрепренеры и уговорили поучаствовать в конкурсе.

Ее щёки горели, клёпаный каркас ее театрального платья скрывал напряжённую осанку. Читая Есенина, она мысленно рассадила судей по вагонам межгалактического экспресса и повезла их на острова неизведанной планеты, где люди пылали ярче солнца, с одинаковым рвением распаляя себя в любви и ненависти, горестях и радостях.

«O, electric sunrise

Blind grasp of belts and smoke-stacks

Behold how the steel fever shakes

The wooden belly of the izba!

Did you see how, across the steppe

Vanishing in the lake fogs

With iron nostrils snorting

On cast-iron paws runs the train…»

Новоявленная королева красоты покинула театр к полуночи. Внизу ее ждали костры, в которых сгорали символы гендерной дискриминации. В её лицо полетели каблуки и корсеты, и она нашла свое спасение в подземке. Красные фонари затупили хирургический скальпель чувств и расслабили связки чревовещательной темноты. Разряженный воздух делал кровь густой, а субретку сговорчивой, готовой открыть свою главную тайну. В щупальцах подземного спрута засветились кибер – бордели, торговые автоматы. Груня разглядывала выращенных из живых клеток секс – кукол, когда её облепила биомасса, слизав её украшенную бриллиантами корону. Отработанные людские ресурсы вздулись и растянулись в кислую гримасу на эластичной пленке. Вскоре наваристый костный бульон заполнил всё её внутреннее пространство, и у нее возникло чувство, как будто она держит за руку каждого жителя этого города.

Я нежился в околоплодных водах народившегося утра. Венера, суетясь надо мной, оживила разрядами мертвое тело Марса. Луна прогнала Юпитер и Земля задышала свежестью гор, ледников и водопадов. У входа в храм, украшенный сценами воскрешения мертвых, я встретил Груню. Лёгкая косметика, шёлковое платье и корона подчеркивали её природную яркость. Мы купили бургеры в придорожном кафе и ушли прочь от коптящих автомобилей – тихоходов, гуляя босиком по побережью океана. Тишина, установившаяся при параде бледноватых сфер, спустилась на пустынный берег мая, всколыхнула траву, проросшую на месте пепелища, и открыла хранилище весенней свежести.

Мы разделись и зашли в воду, я держал ее за руку, давая понять: это было не свидание, а признание. Ее корона была игрушечной, а силиконовая грудь походила на рухнувший на автостраду метеозонд, но мне хотелось быть рядом с ней – она была копией Груни. Солнце изводило меня, скопившаяся в голове кровь делала мысль неуклюжей. Я ощутил вибрации, которые распространялись внутри капсулы, услышал стук, который не фиксировали приборы, ощутил присутствие близкого мне человека. Я поднялся с песка и направился к источнику шума. На той стороне шоссе гуляла парочка силиконовых секс – кукол. Их волосы тоже были уложены в «Волну Марселя», а голова была увенчана фальшивой короной.

Стук сердца вызвал подземные толчки, выбил мозаику на витражах храма, разбалансировал капсулу, заставляя меня испытывать перегрузки. Я спустился по западной лестнице храма, высадил дверь в крипту и, увидев в воде измученную Груню, закричал и проснулся.

Глава 2

Командир дивизиона объявил нас мужем и женой, и я понес свою королеву в городок для молодожёнов. Мы поселились между небом и землей на технической станции. Проникая в жену надругательски глубоко, я приручал к ласкам её неопытное тело. Мышцы кричали от сокращений. Позитивный аргон из углеродных слоев стал нашим видимым миром, он собирался в звезды на стальных опорах и дарил свет простым смертным. Груня отказалась от ангажементов и славы ради простой роли домохозяйки. Она не заправляла корабли, не убирала ангары, а днями просиживала в библиотеке космоцентра, готовясь к рождению ребенка. Переживания по поводу отсутствия места в боксе, условий для родов прерывали мой короткометражный сон.

Я смотрел на вечный рассвет в тумане, он был вполне реален, как и ощущения того маленького пацана, которого я клал в сани и вёз его за пределы защитного купола. В брашированных стволах деревьев бродила химия коллекционных вин, мне послышался Joe Dassin, Le jardin du luxembourg. Природа моей второй половины была материальна, и она эволюционировала по своим законам. Ее любовь находила выражение в прикосновении и заботе, и каждая клетка ее тела напитывалась моей любовью, чувством безопасности и жаждой манипулировать мною. У меня появилась уверенность, что я являюсь продолжением трехмерного кластера, клетки которого росли в разных направлениях. Жена и сын собирали из иконок и модулей картины нашего завтра на трехмерной сцене. Я погнался за своей копией по винтовой лестнице. Мальчишка был частью меня, планета была многослойным сознанием, спектральной голограммой, устремленной к Земле из космоса. Синтетическое вино La Station Vostok уносило меня за облака, я представил себя изгоем, отдалившимся от дома, потерявшим способность верить в семью, прошлое и будущее.

Моя капсула среагировала на импульс обеспечивавшего стыковку корабля, и во мне проснулся невероятный магнетизм притяжения. Грузовой корабль «Мувираж» показался мне тем островком, на который мне хотелось приземлиться. Давившее на веки приборное табло горело ровным, успокаивающим светом. Вызвавшие спазм сосудов кольца дымного плена подняли меня над облысевшей головой пилота. Я был ценным пассажиром на его корабле. За густой бородой скрывался мой овал лица. Тот, кого я считал своим по крови, видел этот мир по-своему. Тот, кого любил и лелеял, стремился к противостоянию и отчуждению. В пятнадцать лет мой сын сбежал со станции на чужом корабле. Ему нужно было пройти длинный путь, чтобы однажды в нем заработало родственное притяжение. Его глаза светились добротой и любовью.

Мы вошли в плотные слои атмосферы и погрузились в эпоху «гендерных войн». Окруженный бетонными стенами остров-корабль когда-то был морской крепостью. Башни его урбанизированного мира тянулись вверх. Гигантский дрон уронил за горизонт пинг – понговый мяч солнца. По отшлифованной глади солончака проплыли облака и стаи розовых фламинго. Природа трудилась над иллюзией, в которой человек ощущал себя частью космоса. Сверхкороткие лазерные импульсы прошли через насыщенную влагой атмосферу и вызвали дождь на окруженных водой инзелбергах. Эскалатор поднял туристов на третий уровень. У ворот парка Победителей нас встретил нефритовый папаша, поднимающий в небо новорожденного ребенка. Дети шли за руку со взрослыми, с восторгом наблюдая, как дисколёты взмывали над площадью. Они испытывали яркое впечатление, повторяющееся из жизни в жизнь, и ощущали интуитивную связь с родителями.

Мы свернули на улицу Мира. Готовая под венец мимоза вплела пчел во французские косички. Ветвистая зелень погрузила в темноту тематический бар отеля. Сын зарядил фильмоскоп, открыв позабытый портал в детство белою простынёю. Я вспомнил лицо своего отца и выпил за отечество и отцовство. Дряблая рука сына увела в сон. Гарсон, миссьон, пасьон, гравитасьон. Всё померкло вокруг. Я прицелился в пустоту и нажал на курок. Сжатый воздух из реактивного пистолета поднял меня над призрачным городом. Внизу темнели каменные плато и выжженные вырубки, напоминавшие космодромы. По ним взлетали искры человеческих жизней. Они разгорались в полёте и гасли, оставляя после себя кристаллы подлинного счастья.

Демониада

Глава 1

Окольцованный дорогой огрудок земли лежал под отшлифованным морем стеклом старой лампы. Боковым зрением Самогнилов заметил тусклые объекты на дне колбы. Рыча от бессилия, бес сделал попытку сорвать цоколь и дотянуться до фигур в нижней части острова. Он плыл на одной лишь задержке дыхания в скоплении дюралевых звезд, любуясь мерцанием осколков своей души на фоне пластикового неба: он чувствовал бесстрастную суету из тысяч движений, заполнявших смыслом чьи-то раковины, бесчувственность механизмов, стремившихся показать свою лучшую форму. Укрывшееся в развалинах детство просканировало его радиочастотные метки на предмет «свой» - чужой», прежде чем он выбрался из воды и подчинился властям города.