Дмитрий Медведев.

Черчилль. Биография. Оратор. Историк. Публицист. Амбициозное начало 1874–1929



скачать книгу бесплатно

Занятость занятостью, но нежелание Черчилля-старшего общаться с сыном более чем красноречиво демонстрировало, что он не испытывал к Уинстону большой любви247. А некоторые биографы полагают, что он даже питал «неприязнь» к своему старшему отпрыску248. Не соглашаясь со столь резкой оценкой, приведем более справедливое замечание Роя Дженкинса: «В этом определенно состоит величайшая ирония, что спустя век после своей кончины лорд Рандольф вошел в историю как отец»249.

Не менее справедливой является оценка отношений историком Норманом Роузом: «Все усилия сблизиться с отцом, завоевать его доверие, внести в общение с ним теплоту и сердечность, придать их встречам ту значимость, которой должны отличаться взаимоотношения сына и отца, натыкались на глухую стену равнодушия, непостижимого для впечатлительного ребенка»250. В конце 1930-х годов, во время одного из семейных ужинов, Уинстон Черчилль с грустью признается сыну: «Сегодня вечером у нас с тобой состоялся продолжительный и живой разговор, длившийся значительно дольше, чем мое общение с отцом на протяжении всей нашей совместной жизни»251.

Не в пример своему родителю, Уинстон старался принимать участие в воспитании собственного чада. Во время обсуждения какого-либо вопроса с друзьями или коллегами он всегда будет давать сыну возможность высказаться, а заодно узнать и его точку зрения252. Также он будет читать книги, которые читает его сын. Когда Черчилль узнает, что Рандольф штудирует работы Джона Стюарта Милля (1806–1873) о политэкономии, он вызовется разобрать с ним прочитанное. «Хотя я совершенно не образован в подобном предмете, спорам и обсуждениям этой темы посвящена вся моя жизнь», – порекомендует он себя скромно в качестве возможного наставника253.

Найдя время для воспитания сына, Уинстон стал более счастливым отцом, чем лорд Рандольф. Он смог испытать те редкие и чудесные эмоции, которые не способна дать ни одна деятельность, кроме отцовства и материнства. Блаженство, когда открываешь ребенку мир, знакомя его с дорогими тебе предметами и понятными тебе явлениями. «Показывать мир Рандольфу представляет для меня новый вид удовольствия», – признался однажды Черчилль свой супруге254. Не меньшее наслаждение будет доставлять ему наблюдение за тем, как его отпрыск растет и развивается. «Рандольф обладает свободным умом, который каждый день становится все мощнее и мощнее, – делится он своими наблюдениями с женой. – Поразительно – слышать, как он спорит. На меня сильное впечатление произвела логичность его рассуждений, смелость мысли, брутальный и порой отталкивающий характер его возражений. Он гораздо лучше развит, чем я в его годы»255.

На отношение Черчилля к сыну, по крайней мере в первой трети жизни Рандольфа, повлиял неудачный опыт общения с собственным отцом. Это понятно и вполне закономерно. Гораздо большее удивление вызывает то, какое мнение сложилось об отце у нашего героя.

Отчужденность и равнодушие со стороны лорда Рандольфа могли пробудить аналогичные ответные чувства, однако этого не произошло. Напротив, Уинстон всегда – и в детстве, и в зрелые годы – любил своего отца, преклонялся перед ним. «Мне казалось, что у него были ключи от всего (или почти от всего), что стоит внимания», – описывает он свое детское восприятие256. «Редко бывает, чтобы, занимаясь своим сыном столь мало, мужчина породил столько верности к себе после своей кончины», – прокомментирует эту особенность Уильям Манчестер257.

На чем же основывалась и как подкреплялась эта любовь? Отсутствие прямого общения с лордом Рандольфом вынудило Черчилля сосредоточиться на косвенных источниках получения отеческого тепла. Да, лорд Рандольф редко писал ему и еще реже с ним беседовал. Но у нашего героя всегда была возможность, пусть и частично, компенсировать это, заполняя душевную брешь опосредованным общением. Он стал верным поклонником отца, следил за каждым его шагом, собирал и перечитывал газетные статьи, где встречалось его имя и печатались его выступления. Настоящим идефиксом Уинстона во время учебы в школе стало коллекционирование автографов лорда Рандольфа. Едва ли не каждое письмо к отцу содержало просьбу прислать автограф258. Он объяснял это тем, что раздает автографы одноклассникам. Однако так ли уж был велик спрос на них среди его сверстников? Скорее всего, в автографах нуждался сам Черчилль. Как и многочисленные газетные вырезки, которые он собирал, росчерки пера лорда Рандольфа стали для него свидетельством близости к отцу, напоминанием о его незримом присутствии.

Столь необычное общение имело для Черчилля два важных последствия, которые оказали определяющее влияние на его дальнейшую жизнь. Первое было связано с тем, что нескрываемое отсутствие интереса лорда Рандольфа к старшему сыну послужило для Уинстона дополнительным катализатором в развитии честолюбия и амбиций. Отныне смыслом его жизни станет достижение успеха: преуспеть как можно больше, преуспеть во всем, доказав себе, отцу и всем окружающим, что ты не забитый и одинокий ребенок, что ты – Герой, что ты – Личность. Черчилль сам косвенно подтвердит это спустя десятилетия, когда, во время работы над биографией своего предка, 1-го герцога Мальборо, придет к выводу: «У великих людей часто было несчастное детство. Тиски соперничества, суровый гнет обстоятельств, периоды бедствий, уколы презрения и насмешки, испытанные в ранние годы, необходимы, чтобы пробудить беспощадную целеустремленность и цепкую сообразительность, без которых редко удаются великие свершения»259. Он сделает все от него зависящее, чтобы добиться как можно большего, пойдет напролом, ломая условности и правила, выковывая в себе железную волю и превращая неустанный труд в верного и постоянного союзника.

Второе важное последствие касалось выбора той сферы деятельности, которой решил посвятить себя Черчилль. Сотворив из собственного отца кумира, он не мог не проникнуться тем, что составляло будни лорда Рандольфа, – политикой. Поступление Черчилля в Брайтон совпало со стремительным взлетом его отца. К середине 1880-х потомок Мальборо стал влиятельной фигурой на политическом небосклоне. Создав в лагере консерваторов собственную «Четвертую партию», он доставлял немало хлопот как главе либералов Уильяму Гладстону, так и лидеру тори в палате общин Генри Стаффорду Норткоту (1846–1911).

В целом лорд Рандольф являл собой пример личности сложной и противоречивой. С одной стороны, он был человек незаурядных способностей, живого ума и великолепного дара оратора, который в полной мере унаследовал его сын. Выступления Черчилля-старшего, всегда отличавшиеся неизменным остроумием, были наполнены искрометным юмором, колкими замечаниями и резкими выпадами в адрес противников. Пресса называла его «Рэнди-нахал»260. Он быстро поднимался по крутой политической лестнице. В 1885 году его назначили министром по делам Индии, а спустя год он возглавил Министерство финансов и стал лидером палаты общин.

Каким политиком был лорд Рандольф Черчилль? «Не лучше, чем отцом, – считает Рой Дженкинс, в свое время также занимавший пост главы Минфина. – У него был талант презирать, способность бросать запоминающиеся фразы, а также сила духа декламировать их, не испытывая при этом страха»261. Другие исследователи придерживаются схожего мнения262. Главной фишкой отца Уинстона была идея «демократии тори». Но когда один из коллег спросил его, что он понимает под этой конструкцией, лорд Рандольф откровенно ответил: «По правде говоря, я и сам не знаю. Полагаю, это, в сущности, оппортунизм, умение воспользоваться благоприятной возможностью»263.

Неудивительно, что с таким настроем пребывание на посту канцлера Казначейства – второй по значимости должности после премьер-министра – оказалось непродолжительным. Всего за полгода лорду Рандольфу удалось настроить против себя большинство членов правительства, включая своего непосредственного руководителя, главу кабинета, человека с длинным именем и огромным влиянием – Роберта Артура Талбота Гаскойн-Сесила, 3-го маркиза Солсбери (1830–1903). Кризис разразился накануне Рождества 1886 года. Черчилль выступил с категоричным заявлением о сокращении военных расходов. Ни Солсбери, ни военный министр Уильям Генри Смит (1825–1891) не собирались ему уступать. Тогда лорд Рандольф не придумал ничего лучше, как начать шантажировать главу правительства своей отставкой. Он написал Солсбери письмо, в котором, ссылаясь на «отсутствие сторонников в кабинете», просил «разрешения оставить свой пост и удалиться на континент»264. К его удивлению, премьер-министр отставку принял.

Ситуацию еще можно было исправить, но лорд Рандольф сам усугубил положение, придав инциденту публичность. Он открыто опубликовал в The Times свою переписку с главой правительства, надеясь тем самым поднять партию против ее лидера. Он рассчитывал, что Солсбери будет смещен и освободившееся место тори предложат занять ему. Мечту стать первым министром Короны он лелеял уже давно. «Единственный пост, который я хочу занимать, – это пост премьер-министра, – признался он одному из друзей. – Мне нравится быть главным. Я люблю держать бразды правления в своих руках»265.

Самонадеянность лорда Рандольфа может показаться чрезмерной и даже безрассудной, хотя на самом деле вероятность смены главы правительства действительно имела место. Приняв отставку второго по значимости министра в кабинете, лорд Солсбери оказался в довольно сложной ситуации. Ему потребовалось двенадцать дней (!), прежде чем он смог найти Черчиллю замену. Но все-таки Солсбери сумеет переиграть лорда Рандольфа. Неслучайно профессор Манфред Вайдхорн сравнит британского премьера с фельдмаршалом Михаилом Илларионовичем Кутузовым (1745–1813), который за семьдесят лет до отставки потомка герцога Мальборо наглядно продемонстрировал методы отступления и выжидания, когда сила противника, расширяясь с одной стороны, ослабевает с другой266.

После того как Солсбери нашел замену, планы экс-министра на руководство кабинетом рассеялись. «Рандольф оказался выброшенным с капитанского мостика консервативного корабля, – прокомментирует его падение В. Г. Трухановский (1914–2000), – а корабль как ни в чем не бывало последовал дальше»267.

Какое будущее ждало заигравшегося министра? Спустя годы Уинстон скажет лорду Хью Сесилу, младшему сыну лорда Солсбери: «„Никогда“ – гораздо более часто встречаемое в политике слово, чем принято думать»268. Сам он будет неоднократно восставать из праха всеобщего забвения и поругания, но в случае с его отцом все оказалось куда более драматично и фатально. В результате своего скоропалительного решения лорд Рандольф превратился в политический труп. Когда лорда Солсбери спросили, возможно ли возвращение изгнанника в большую политику, он ответил безапелляционно: «А вы когда-нибудь видели, чтобы человек, избавившись от карбункула, хотел его вернуть обратно»269.

В биографии лорда Рандольфа, которую наш герой напишет впоследствии, отставке посвящена целая глава. По словам автора, в этом решившем судьбу его отца эпизоде не было «ни непостижимой тайны, ни хитроумной интриги, ни взрыва эмоций – только логическое и неотвратимое следствие предшествующих событий»270. Кроме того, он находил, что отличия между отцом и лордом Солсбери носили «фундаментальный» характер: «Они различались по вере, характеру и стремлениям. Они были представителями противоречащих школ политической философии. Они отстаивали идеи, которые были несовместимы. Рано или поздно разрыв отношений состоялся бы все равно»271.

Должно будет пройти еще четверть века, прежде чем Черчилль пересмотрит ситуацию с отставкой и сформирует более зрелый взгляд. «Сейчас я вижу отца немного в другом свете, нежели в те дни, когда писал его биографию, – скажет он в 1930 году. – Мне более чем очевидно, что его поступок носил фатальный характер. Это был „отчаянный маневр пилота в критической ситуации“»272. Еще через тридцать лет Черчилль признается своему личному секретарю, что «бывают случаи, когда отставка необходима, но никогда не следует становиться профессионалом по этой части». «Слишком часто это орудие оборачивается против стреляющего, – объяснит он. – У моего отца не получилось. Хотя и оставаться, надеясь нивелировать недостатки отвратительной политики, тоже ошибочно. В чем-то это напоминает сопровождение пьяницы в его похождениях по барам. Тебе кажется, ты ему помогаешь, когда говоришь: „Хорошо, старина, я куплю тебе маленькую порцию виски вместо большой“. Но на самом деле ты всего лишь отодвигаешь его падение»273.

Если назначение лорда Рандольфа на пост министра финансов стало возможным благодаря его положительным качествам, то столь короткое пребывание в должности – его недостаткам. К ним в первую очередь следует отнести чрезмерный эгоизм, отсутствие последовательности в собственных действиях, а также слабость к наслаждениям и радостям плоти. Как признается однажды близко знавший его лорд Дерби: «При всей неотразимости Рандольф ведет весьма сомнительный образ жизни, вряд ли достойный настоящего джентльмена. Мне иногда кажется, что его разум помутился»274.

Отец Уинстона часто говорил о своей скоропостижной кончине. На вопрос одного из друзей, как долго он собирается руководить палатой общин, он бравурно ответил:

– О, что-нибудь около шести месяцев.

– А что же будет потом?!

– Потом? Вестминстерское аббатство275.

В другой раз он признается своей матери: «Я буду Цезарем или никем!»276.

Не став Цезарем, Рандольф сам обрек себя на жалкое существование. Как сообщает его сын, после ухода из правительства в жизни экс-канцлера «не было ничего, кроме разочарований и поражений»277.

Отставка стала огромным потрясением не только для лорда Рандольфа. Очень сильно переживала его мать. У герцогини Мальборо произошла истерика, когда она прочитала злополучный номер T e Times. «И почему только мои сыновья не похожи на других?» – заливаясь слезами, воскликнула она278.

Дженни была потрясена не меньше. Она рассчитывала стать супругой премьер-министра, а вместо этого вынуждена была удалиться в тень общественного забвения. Ей было вдвойне обидно оттого, что муж не только не посоветовался с ней, принимая опрометчивое решение, но даже не соизволил поставить ее в известность. Так же как и герцогиня Мальборо, она узнала обо всем из газет. «Насколько темными казались эти дни, – сокрушалась миссис Черчилль. – Тщетно я пыталась утешить себя мыслью, что счастье связано с внутренним состоянием и не зависит от обстоятельств»279.

Очень хорошо ее состояние в тот момент передаст Уинстон. В его романе «Саврола» есть сцена, когда Люсиль, супруга президента республики Антонио Молары, размышляя над возможной отставкой своего мужа, восклицает: «Неужели я ничего не могу сделать? Неужели я отыграла свою роль? Неужели лучшая часть моей жизни подошла к концу?» Нет! «Я добьюсь своего», – с дерзкой решимостью возражает героиня самой себе. И в тот же момент вновь задается вопросом: «Но чего мне добиваться?»

«Этот вопрос остался без ответа», – пишет автор «Савролы»280. Но у Дженни ответ был. Когда представитель парламента приехал забрать церемониальные одежды канцлера Казначейства, она отказалась вернуть их, заявив, что «прибережет для сына»281.

Уинстон был единственный в семье, для кого драматичная отставка отца не означала конец. Политическая деятельность лорда Рандольфа в 1885–1886 годах совпала с периодом активного формирования личности молодого Черчилля, важное место в котором занимало увлечение политикой. «Дорогой папа, я ехал сегодня с джентльменом, который считает Гладстона грубым человеком; по его мнению, „этот с кудрявыми усами должен стать премьером“», – спешит сообщить он обладателю «кудрявых усов» в апреле 1885 года. «Машинист электропоезда сказал, что „лорд Р. Черчилль“ будет премьер-министром», – читаем мы в его письмах отцу282.

Вряд ли взрослые стали бы обсуждать с десятилетним ребенком политическую ситуацию в стране, если бы он сам не поднимал эту тему. Во время посещения бассейна Уинстон спросил у одного из служителей:

– Вы консерватор или либерал?

– Я не думаю о политике, – ответил растерявшийся мужчина, не привыкший к подобным вопросам от детей.

– Что? – закричал Черчилль. – Вы платите налоги и не думаете о политике?283

При вспыхнувшем интересе к политике Уинстон еще больше увлекся чтением. В Брайтоне он жадно проглатывал все газеты, которые только мог найти. К тому времени его волновало уже буквально все – захват бельгийцами Конго, демонстрация рабочих в далеком Чикаго, изобретение Даймлером автомобиля и возведение статуи Свободы в Нью-Йорке284. К своему дню рождения он просит леди Рандольф подарить ему иллюстрированный труд генерала армии Улисса Симсона Гранта (1822–1885) «История Гражданской войны в Америке»285. Похоже, эта книга произвела на него очень сильное впечатление. По крайне мере, он возьмет на вооружение метод главнокомандующего армией Севера и впоследствии не раз будет выступать трубадуром собственных подвигов на различных руководящих должностях.

В 1885 году вышел в свет роман Генри Райдера Хаггарда (1856–1925) «Копи царя Соломона». Один экземпляр книги попадает к Черчиллю, и тот прочтет его на одном дыхании. Описание приключений Аллана Квотермейна настолько впечатлили юного читателя, что он попросил Дженни прислать ему остальные произведения Хаггарда286. Тетя Леони организует Уинстону личную встречу с Хаггардом, которая лишь усилит любовь к писателю и его романам. Когда в 1887 году выйдет сиквел, Хаггард подарит экземпляр своему новому знакомому. «Большое спасибо, что прислали мне „Аллана Квотермейна“, – поблагодарит Уинстон. – А. К. мне понравился больше, чем „Копи царя Соломона“. Этот роман более занятен. Надеюсь, вы напишете еще много хороших книг»287. Всего Черчилль прочтет «Копи царя Соломона» двенадцать (!) раз288 и в шестидесятилетнем возрасте будет продолжать восхищаться этим произведением289.

В отличие от Сент-Джорджа, в Брайтоне Черчиллю позволяли заниматься тем, что ему нравится: «Французским, историей, заучиванием множества стихов, а главное – верховой ездой и плаванием»290. Плавание доставляло ему особое удовольствие. Он с гордостью сообщает леди Рандольф, что научился переплывать бассейн291, и делится с ней наслаждением, которое доставило ему ныряние292. В Брайтоне Черчилль также увлекся футболом. «В этом семестре я участвовал в шести матчах, мы победили в пяти из них», – писал он младшему брату293. Несмотря на юношеский опыт, впоследствии наш герой будет равнодушен к этой игре294, проявляя гораздо больше интереса к другой командной игре в мяч – поло.

Если говорить об основной программе, то за годы учебы у сестер Томсон Черчилль значительно подтянулся по многим дисциплинам. А по классической литературе и французскому языку смог даже занять первое и третье места соответственно295.

Однако поведение его по-прежнему оставляло желать лучшего. Спустя три месяца после обустройства в Брайтоне он «немного повздорил» с одним из одноклассников, набросившимся на него с ножом. Уинстону крупно повезло, что он отделался легким ранением – нож пронзил грудь лишь на четверть дюйма, не причинив серьезных повреждений.

Инцидент был из ряда вон выходящим, и Шарлотта Томсон в тот же день связалась с леди Рандольф, чтобы сообщить ей о происшествии. У руководства школы на обидчика Уинстона накопилось уже достаточно жалоб, и они готовы были, если родители Уинстона сочтут нужным, немедленно инициировать разбирательство с последующим исключением агрессивного ученика из школы. Но мать Черчилля не торопилась карать драчуна. Она слишком хорошо знала характер своего сына. Интуиция ей подсказывала, что именно Уинстон и был виновен в произошедшем. По ее мнению, он стал задираться, за что и получил. «Пусть это послужит ему уроком», – скажет она своему супругу296.

Уинстон остепенится, но ненадолго. В графе «Поведение» значилось: «Общее количество учеников в классе – тридцать. Место в классе – тридцатое»297. В памяти учителей он останется «маленьким рыжеволосым учеником, самым капризным ребенком в классе, возможно, даже самым капризным ребенком в мире»298.

Черчилль и сам понимал, что с ним нелегко. «Думаю, ты рада моему отсутствию, – не без самоиронии писал он матери в январе 1885 года. – Никаких криков от Джека, никаких жалоб. Небеса спустились, и на земле воцарился порядок»299. При этом он очень ревностно охранял свое право на свободное от учебы время. Когда летом 1887 года встал вопрос о продолжении занятий во время каникул, недовольству Уинни не было предела. «Я никогда не учился во время каникул и сейчас не собираюсь, – в категоричном тоне заявил он родителям. – Это противоречит моим принципам»300. Его принципам противоречил не столько сам факт учебы, сколько то, что его принуждали к ней. Уже тогда своим кредо он выбрал: «Я люблю учиться, но мне неприятно, когда меня учат»301.

Дженни было тяжело справиться с упрямством сына. Но разве не от нее он унаследовал эту черту, как и стремление всегда и во всем действовать по своему усмотрению, независимо от того, что по этому поводу думают другие и насколько они недовольны тобой? По мере взросления Уинстона леди Рандольф приходилось все сложнее и сложнее, и она признала, что управиться с ним может только миссис Эверест. Хотя порой казалось, что и няня бессильна в этом отношении302.

Во время учебы в Брайтоне Черчилля ждали и более серьезные испытания, чем учеба во время каникул и отстаивание своей точки зрения. Несмотря на активное увлечение спортом, он никогда не отличался крепким здоровьем и именно в учебном заведении сестер Томсон приобретет привычку, которая останется с ним до конца дней: постоянно измерять температуру собственного тела303. В детстве он так боялся простудиться, что практически не расставался с термометром. «Моя температура не слишком дружелюбна, – жаловался он матери в сентябре 1885 года. – Однажды она поднялась до 37,8 °C вместо положенных 36,8 °C»304. В зрелые годы Черчилль будет мерить температуру ежедневно305, а если случалось заболеть, то ежечасно306.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22