Двадцать первый кадр

Дмитрий Бурза

Двадцать первый кадр

Книга о том, кто снимал. Для Димы, к 38-му дню рождения.

Проявитель

Первое правило тёмной комнаты: в ней ничего не видно.

Второе правило тёмной комнаты: именно поэтому в ней что-то появляется.

Я проявщик. Работа не метафизическая, хотя в нашей конторе любая работа метафизическая, если посмотреть на зарплату. Контора называется Бюро предварительных совпадений. Сидит в подвале мироздания, между бухгалтерией судеб и складом нераспроданных озарений. Красная лампа, три ванночки, щипцы. Пахнет уксусом и чужими решениями.

Вся жизнь человека поступает к нам одним рулоном. Узкая лента, ничего не вернёшь, кадров сколько дали. Мы проявляем, сушим, вешаем на прищепки и составляем акт о том, что там было на самом деле.

Сегодня рулон интересный. Чёрно-белая плёнка, зерно как гречка, края засвечены. Владелец по документам Дмитрий, 1988 года, родился 27 октября в 8:50, о чём сообщает бирка на ручке, самый ранний официальный документ его биографии. Профессия: фотограф. То есть человек, который всю жизнь смотрел в видоискатель и сильно удивился бы, узнав, что видоискатель всё это время смотрел в ответ.

Руководство требует объективности. В нашем деле это значит показать, как всё выглядело, пока он зажмуривался. Поэтому предупреждаю: любое сходство с реальностью случайно, виновата реальность. У меня, признаться, с объективностью туго. Я проверял.

Инструкция по чтению.

Кадры идут не по порядку. Память, как плёнка, мотается куда хочет.

Двадцать кадров он выбрал сам и показывал людям: вот этот красивый, вот этот с подсветкой, вот здесь я смеюсь, всё под контролем.

Двадцать первый он не показывал никому, в том числе себе. По регламенту его проявляют последним. Он обычно самый тёмный, самый смазанный и единственный, на котором всё понятно.

Утром принесли бумагу. Принёс Геннадий Ильич из Отдела выдачи, в нарукавниках, на вытянутых руках, как носят горячее.

«Проявщику. В связи с поступлением рулона № 27-10-88 в Бюро направляется ревизор. Сверке подлежат: акты, штампы, остатки реактивов, остатки проявщика. Лишнего не знать. Об исполнении доложить».

Я спросил, что значит «остатки проявщика». Геннадий Ильич послюнил палец, потрогал лампу и сказал:

— Приедет, узнаешь. Обед в час. Сегодня норма.

Норму у нас дают по средам. Это чужой стыд, сваренный до серого студня. Кто стоит ближе к окошку, тому гуще. Едят молча, ложкой, без хлеба. Я свою съел. Она была ещё тёплая и пахла чьей-то кухней.

Я включаю красный свет. Ничего не видно.

Всё в порядке. Начинаем.

Кадр 1

Экспозиция

Щёлк. Серый пацан, серый стол, серая кошка, серый кусок утра. Первым фотографом в его жизни был человек, который через четырнадцать лет скажет: «Я не твой отец». Но это потом. Сначала надо родиться.

Рулон зарядили в 8:50 утра. Время написано на бирке, значит, версия официальная. Спорить с ней может только тот, кто там был, то есть младенец, который нихуя не помнит и орёт.

До него на этого клиента оформляли два заказа. Оба сняли с производства на раннем этапе. В акте причина звучит так: «заказчица не готова». Заказчицей была мама. Не готовы были и район, и мужик, и сам порядок вещей. По третьему заказу собирали собрание. Протокол сохранился.

ПРОТОКОЛ № 3 общего собрания сотрудников Бюро.

Присутствовали: все. Отсутствовали: никто, потому что некуда.

Слушали: т. Геннадия Ильича о заказе № 3. Т. Геннадий Ильич сообщил, что два предыдущих заказа сняты, реактив списан, план по отделу сорван.

Выступили: т. Тамара Ильинична сказала, что папка будет тонкая, она уже видит. Лаборант Стасик спросил, будет ли в рулоне кошка. Ему ответили, что будет.

Постановили: заказ пропустить.

Голосовали: за — единогласно. Против — нет. Воздержался — младенец.

После голосования, согласно традиции, пуповину разрезали на двенадцать равных частей и съели стоя, с хреном. Собрание считать закрытым.

Когда протокол подписали, он уже лежал в роддоме и требовал жрать.

Отсюда цифра. Двое до него, он третий. Число два дальше будет возвращаться, как налоговая, по расписанию и всегда не вовремя.

Состав семьи на момент экспозиции: мама, бабушка, он и «папа». Кавычки поставил не я. Их выдал сам мир, он вообще обожает кавычки в графе «отец». «Папа» умел быть щедрым и умел быть тяжёлым, и режимы переключались без предупреждения, как лампочка в подъезде. Только что было светло, и вот ты стоишь в темноте с авоськой в руках и не понимаешь, чего сделал не так.

В доме действовал свой закон физики. К вечеру приходят люди. К ночи на столе бутылка. К полуночи все лучшие друзья, обнимаются, клянутся, поют. К утру никто нихуя не помнит, а на кухне стоит запах, который пацан потом всю жизнь будет узнавать на чужих кухнях и вздрагивать. Пока взрослые праздновали, он сидел в углу и гладил кошку. Тёплое, мягкое, оценок не ставит. Была ли она в курсе своей роли, не доказано. Но справлялась лучше половины профессионалов.

И ещё одна деталь, которую проявщик не вправе замолчать. В доме был человек с камерой. «Папа» снимал всё время и только на чёрно-белую плёнку. Без цвета, без комментариев, и на всём такой свет, будто сейчас объявят что-то важное. Один и тот же человек мог орать за столом и через час так внимательно смотреть на ребёнка через объектив. Эти два занятия жили в нём вместе и не здоровались.

Как можно столько часов держать ребёнка в кадре и так хуёво его видеть? Или наоборот: как можно так плохо обращаться и так упорно запоминать? В акте стоит: «явление сложное». Это на нашем языке значит «не лезь».

Но у пацана случился первый урок, и он не понял, что это урок. Кто смотрит в объектив, тот рядом. Кто смотрит на тебя поверх объектива, тот уже оценщик. Мальчик выбрал первого.

Чёрно-белая плёнка, кстати, тоже осталась: его серии «Капсула» и «64\37» сняты без цвета.

КВИТАНЦИЯ БЮРО

Изъято: отец без кавычек.

Выдано взамен: камера в доме и чёрно-белая плёнка.

Рулон заряжен. Затвор щёлкнул. Свет пошёл.

Кадр 2

Пересвет