Дмитрий Шушарин.

Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас



скачать книгу бесплатно

«The real crisis we face today is a spiritual one; at root, it is a test of moral will and faith.»

President Reagan’s Speech before the National Association of Evangelicals. Orlando, Florida. March 8, 1983


© Дмитрий Владимирович Шушарин, 2017


ISBN 978-5-4483-7006-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предуведомление

Чтобы каждый мог сразу решить, стоит ли читать эту книгу, процитирую ее заключительные слова

«Борец за свободу далеко не всегда свободный человек. Точнее, никогда. Особенно если он борется за свободу людей, которым она не нужна. В нашей стране, в наше время, при наших обстоятельствах путь к свободе очень прост. Надо понять и осознать: нет ни малейшего смысла гадать, что еще учудят тоталитарная власть и тоталитарный социум. И еще меньше смысла в том, чтобы оценивать их по совершенно чуждым им критериям. Власть и социум на всех уровнях будут с кем угодно делать то, что захотят. Ни правовых, ни моральных ограничений у них нет, повлиять на них невозможно. Договориться с ними немыслимо. Предсказать их действия не так уж сложно, но эти прогнозы никак не будут способствовать выживанию.

Самое пустое и бессмысленное – возмущение и обличение, которые заменяют анализ действий власти и социума. Власть умна, хитра, изобретательна и манипулирует обличителями, обращая их действия в свою пользу. Так она формирует саморегулирующийся социум. Еще глупее – пытаться понравиться власти и приспособиться к общественным условиям: это только вызовет подозрения. Равно гибельны противостояние и коллаборационизм, нонконформизм и адаптация.

Осознание всего этого дарует человеку свободу. Он более не должен ни обличать, ни приспосабливаться. Каждую минуту он может быть раздавлен, унижен, лишиться близких и имущества, как бы он себя ни вел, что бы ни делал. Правил, договоров, обязательств нет. Это и есть настоящая свобода – за минуту до неотвратимой гибели, физической или социальной – и минута эта может длиться всю жизнь.

Вот только все это – ни о ком и ни о чем. Абсолютное большинство людей не замечает ни власти, ни социума, пребывая с ними в единстве и гармонии. А те, кто чувствует себя иначе, не существуют ни для власти, ни для окружающих. Власть и социум выбирают жертв и назначают героев сопротивления сами, исходя из собственных нужд и интересов.

Быть свободным в подобных условиях – тяжкий и неблагодарный труд, не имеющий никакой общественной миссии. Но невозможно отнять свободу выбора такой участи.»

Указание свыше

Когда мы вышли из ресторана с игрушечными поездами на Вацлавскую площадь, Аня убежала куда-то, а мы с Евой остались вдвоем. Нам предстояло не спеша дойти до Староместской, но сначала я показал ей памятник Палаху и Зайицу.

Весь путь домой я рассказывал про пражскую весну и танки в Праге.

В таких рассказах я исхожу из того, что ребенку (Еве тогда было семь лет) надо объяснять все по существу, добиваясь, прежде всего, понимания природы описываемого, а уж потом повествовать о том, что происходило. Поэтому и речь шла о том, что привело к вторжению, – об особенностях русской идентичности.

Ева выслушала внимательно. И сказала:

– Ты говоришь плохо о собственном народе. Это минус. Но говоришь правду. Это плюс. Об этом надо написать книгу.

Глава I. Без особых усилий

Постижение зла

Историческое и политическое бессилие не тождественно бессилию интеллектуальному. И сейчас последнее дело – биться в истерике или молчать в депрессии. Пережить за три десятилетия несколько эпох – это подарок Господа, Его благоволение. Минуты роковые были, а люди их не распознали, ждали приглашения на пир вместо того, чтобы самим накрыть стол. Неожиданность поворота на триста шестьдесят градусов вместо ста восьмидесяти является прекрасным стимулом для мыслительной деятельности, свободной от прежних концепций и схем.

Есть правила, с которыми нельзя спорить, но которым трудно следовать.

Если рассуждаешь об общественном устройстве, о политической культуре, о национальной рефлексии, то нужно рассматривать, как работает все это в некой системе, а не личные качества тех, кто всем этим руководит. Конечно, это так. Но если система построена вокруг определенных личностей и зависит от их качеств, то приходится именно им уделять самое главное внимание. Бонапартизм – сложное социально-историческое явление, но в нем ничего нельзя понять, если не пытаться разобраться с личностью Наполеона Бонапарта.

Если говоришь об исторических перспективах страны, о стратегии ее развития, то не следует уделять повышенное внимание конфликтам между различными людьми во власти, их дрязгам и страстям. Мало кто в стране знает их имена. Но если в стране нет публичной политики и общественной экспертизы, если стратегические решения не обсуждаются, а принимаются в зависимости от личных интересов интригующих лиц и групп, то приходится разбираться в том, что стоит за обменом уколами, кампаниями в прессе, за не сразу понятными высказываниями политиков.

Если на общественное обсуждение выносятся концепции, претендующие на обобщение опыта последних лет развития страны, то, конечно, надо их подробно разбирать, аргументировано дискутировать. Но если очевидно, что за ними нет ничего, кроме претензий на неограниченную власть, то соблюдать правила ведения дискуссий просто опасно. Не должны такие концепции быть равноправными участниками гуманитарного контекста. Потому не должны, что они нацелены на уничтожение этого контекста.

И вообще смысл высказывания не сводится к значению употребленных в нем слов. Он может быть и прямо противоположен им.

А может быть и совсем не связан с ними. И если стилистически текст вызывает оторопь, смех, омерзение, то этой реакции следует доверять в первую очередь. Стилистические разногласия, как давно известно, являются наиболее глубокими и существенными. Эстетическое чувство и хороший вкус – самая надежная защита от политической низости. И не только политической – любой. Этические принципы менее надежны: человек может позволить себя уговорить. Но брезгливость, которую вызывает стилистическая фальшь, непреодолима.

Есть еще много всяких разных условностей, соблюдение которых обезоруживает людей порядочных и позитивно настроенных перед наглыми разрушителями. И потому каждый раз, когда мы видим, что на участие в равноправной дискуссии и в общественной жизни претендуют очевидные проходимцы, а то и потенциальные злодеи, следует вспоминать, как ловко им подобным удавалось захватывать абсолютную власть. И как дорого обходилось избавление от них.

Главное разделение, которое произошло в российском социуме – не на 86 процентов крымнашей и 14 процентов трезвомыслящих. Оно вообще не произошло. Оно всегда было. Сейчас происходит другое разделение: на тех, кто считает, что наступило время иносказаний, недоговорок, тумана и неопределенности – даже не эзопова языка, а словесной мути. И на тех, кто считает, что пришла пора ясности. Мало кому кажется важным и нужным изучение трансформаций политической системы, скорый крах которой прогнозируется интеллектуалами с последнего года прошлого века. Вот подборка некоторых высказываний наиболее заметных вольнодумцев11
  http://www.politonline.ru/interpretation/22880154.html


[Закрыть]
:

Валерия Новодворская, 2000 год:: Господин Путин не досидит до конца своего конституционного срока.

Борис Березовский, 2003 год: Политический век Путина недолог. Есть объективные процессы в политике. И они протекают стремительно, так как мы живем в условиях сжатого времени. И поэтому обязательно эта система закончит свое существование еще на этом интервале президентского срока. То есть Путин не будет переизбран в марте, потому что время течет в XXI веке по-другому, в XX веке нужно было 10 лет, а в XXI один всего год.

Эдуард Лимонов, 2005 год: Я не верю, что Владимир Владимирович с такими замашками государя-императора Николая, то ли Второго, то ли Первого, досидит даже до конца своего срока.

Гарри Каспаров, 31.10.2008: Режиму Путина не продержаться больше двух лет. Когда-то я сказал, что этот режим продержится только до 2012 года. Я должен слегка скорректировать свой прогноз: до 2010.

Гарри Каспаров, 18.11.2008: Медведев будет править не более 1,5 лет, потом его свергнут массы, кризис поможет. Уже скоро на улицы выйдут сотни тысяч людей.

Борис Немцов, 02.03.2009: У нынешнего политического режима Путина-Медведева в запасе – год, от силы полтора.

Михаил Касьянов, 07.07.2011: Такая (арабская) весна может появиться через три-четыре месяца.

Сергей Белановский, 2012 год: Я, честно говоря, сомневаюсь, что он просидит в кресле президента все шесть лет – это лично мое мнение.

Борис Акунин, 19.01.2012: Ей богу, у меня твердое ощущение, что историческое время Владимира Путина заканчивается

Альфред Кох, 2012 год: Все сходятся, что до конца своего конституционного срока он не досидит.

Владимир Войнович, 2014 год: Владимир Путин продержится в качестве правителя России не более двух лет.

Слава Рабинович, 2014 год: Путин не досидит до 2018 года. Ему осталось не больше двух лет

Михаил Касьянов, 2014 год: Я считаю, что коллапс произойдет уже через год. Вполне возможно, это будет означать конец системы Путина.

А бывший министр иностранных дел России Андрей Козырев сказал в июле 2015 года:

«Смена режима неизбежна, возможно, она близка22
  http://www.rbc.ru/rbcfreenews/55ace5b89a794758504f490a


[Закрыть]

Не дождались. Так что исторический опыт свидетельствует: лучше изучать то, что есть, чем пророчествовать о том, что этого скоро не будет. Правда, подобные пророчества часто оказываются более востребованными, нежели знания, но по гамбургскому счету в выигрыше оказываются все-таки те, кто добывал знания.

Те, кто внушает себе и другим, что у власти агония, «ткни – развалится», препятствуют самому главному сейчас – достижению адекватных представлений о стране и мире. Знаний, которые ценны сами по себе, но при этом спасительны, в отличие от пустых теоретических построений и столь же утопических программ.

Прогнозы в прямом значении этого слова не востребованы обществом. Прогноз – это товар, и успех прогноза определяется по законам рынка, а не тем, сбылся ли он. Владимир Набоков назвал главной чертой будущего его несуществование. Поэтому любой прогноз беспредметен: он ни о чем. Предметно лишь настоящее, и прогноз всегда имеет целью как-то повлиять на поведение людей здесь и сейчас.

Сам прогноз хорошо продается, если соответствует настроениям покупателей. В девяностые годы у прогрессивной и не очень прогрессивной общественности спросом пользовались прогнозы апокалиптические. Торговля ими сыграла значительную роль в эволюции страны от Ельцина к Путину и тому, что за этим последовало. Сейчас, напротив, вопреки очевидному, во всем, что касается России, самый ходовой товар – тщетные надежды.

Большинство того, что мы называем прогнозами, в общественно-политических текстах вообще таковыми не является. Весьма часто это прием речи, игра в прогноз для произведения эффекта здесь и сейчас. Это и «все будет хорошо», и «режим Путина рухнет». Политикам. аналитикам и даже бизнесменам совершенно не нужны прогнозы, из которых следует, что надо менять нынешние стратегии. В крайнем случае, они согласны на их модификации. Прогноз точный и сбывшийся никакой ценности не представляет и его автору дивидендов не приносит. Мерило успеха – только продажа прогноза в момент появления. И никаких репрессий и запретов – знание об обществе не нужно самому обществу.

Антиутопии исказили восприятие действительности у тех, кому довелось и доводится жить при воплощении утопий. Вплоть до замятинского «Мы» основной проблемой общества будущего всеобщего равенства считалась общая, равномерно распределенная сытость. Ходасевич писал в 1920 году:

Всем равный жребий, вровень хлеба

Отмерит справедливый век.

А все-таки порой на небо

Посмотрит смирный человек

Реальность обернулась голодом, нищетой и неравенством во всем. А сейчас образы общества будущего, созданные Александром Зиновьевым и Владимиром Войновичем, до сих пор не позволяют трезво взглянуть на происходящее. Они полагали, что технологическое отставание, дефицит, закрытость и тотальные запреты будут только усиливаться. Они видели будущее тоталитаризма в его глухой обороне от внешнего мира – свободного, процветающего. уверенного в себе.

А вышло все наоборот. Россия освоила высокие технологии, инструменты рыночной экономики, добилась относительного благоденствия, не прибегает к массовым репрессиям и запретам, а главное – проводит агрессивную наступательную политику против слабеющего, теряющего идентичность, пораженного популизмом, готового отказаться от свободы цивилизованного мира.

Размышляя над советским обществом и культурой, Надежда Мандельштам пришла к выводу, что совок (это слово, конечно, появилось позднее) несовместим с трагедией, с трагическим мировосприятием, порождаемым поруганием ценностей. Это неспособность признания поражения, а значит и отсутствие стремления к перерождению и победе. К восстановлению и утверждению ценностей.

Наблюдая за происходящим в умах самых разных людей, постоянно вспоминаю эти слова. То, что сейчас скажу, относится ко всем, кто считает происходящее в России бедой. Самая большая ошибка, которую многие сейчас совершают, – отказ от признания победы Путина и своего полного поражения. И этот отказ – триумф Кремля.

Тот, кто не способен признать поражение, никогда не станет победителем. Чем дольше проигравшие внушают себе и другим, что все это случайно и ненадолго, тем дальше они будут оставаться от того, чтобы начать все сначала в ясном уме и твердой памяти. Они длят и углубляют свое поражение и не желают слушать тех, кто говорит им об этом. Цепляются за свои иллюзии и за свои статусы, позволяющие им не допускать свободного развития мысли и честного обсуждения того, что происходит.

Их проклятия и оскорбления в адрес Путина и Кремля, их пророчества о скором падении нынешних триумфаторов делают их пособниками тех, кого они поносят. Путь к победе начнется с признания трагичности происходящего и его необратимости в ближайшем будущем. Это трагедия народов, которые лишены возможности мирно и свободно развиваться.

И прежде всего надо оставить пустые надежды на то, что в России все это ненадолго, связано с одним человеком. Показательны темы, запрещенные к обсуждению не властью – социумом. Можно поносить Путина, предрекать крах режима в ближайшие недели. А вот задавать вопрос, как же такой никчемный Путин пятнадцать лет удерживает власть и диктует свою волю миру, не стоит. И признавать укрепление с каждым днем его власти тоже нельзя. Хозяева дискурса – это не тайные агенты власти, хотя и такие встречаются. Интеллектуальное и культурное развитие состоит в постоянном пересмотре дискурса, в переоценке иерархий и культовых фигур. Однако кому пересматривать, если хозяева дискурса никого не слышат, кроме себя?

Умом Россию понять можно. И нужно понимать – иначе в одном мире с ней не прожить. Понимание это начинается с отказа от проекции на тоталитарную Россию представлений о демократическом государстве и обществе. Тоталитаризм требует иной социальной оптики и политологической методики. Самое главное: когда произносится само это слово – тоталитаризм – заканчиваются все попытки некоего безоценочного знания. Объект изучения – зло. С этого надо начинать. И с признания того, что зло не бывает смешным, оно всегда порождает трагедию и никогда – фарс.

Язык и знание

Одной из тревожных черт современности является невостребованность обществом знания о самом себе. Средства массовой коммуникации призваны связывать фундаментальную науку с обществом. Но они с этой миссией не справляются. Прежние кризисы в историческом развитии Европы оказывались плодотворными, когда удавалось создавать креативную коммуникационную среду, связывать людей знания с людьми действия, выводить общественно-политическую деятельность за рамки внутривидовой борьбы. Знание и понимание современного мира рождается из сочетания научного мышления, позволяющего подняться над обыденностью, с профессионализмом в сфере медиа, частью которого является способность к сбору и анализу информации. А главное – к переводу более высокого и более общего знания на общедоступный язык, дабы разъяснить людям связь высокого и общего с их обыденным и частным. Так было в России во время перестройки. Сейчас происходит прямо противоположное, что лишний раз подтверждает отсутствие прямых и простых связей и зависимостей между прогрессом технологическим (в данном случае – коммуникационным) и прогрессом общественно-политическим.

Социологи толкуют о «неочевидных аспектах» социальных феноменов. Известен, по меньшей мере, один случай, когда общественный строй ряда государств оказался таким «неочевидным аспектом». Таков тоталитаризм. Фундаментальные труды о нем, если внимательно приглядеться, нельзя отнести к дискурсу определенной науки, а некоторые из них вообще являются художественной прозой «литературой вымысла», причем содержат различные трактовки тоталитаризма (произведения Платонова, Замятина, Набокова, Войновича, Оруэлла и Хаксли, если не считать предтоталитарных сочинений Достоевского, Чехова, Кафки и других писателей). Но все вместе это формирует историческое и социальное знание.

Только один пример. «Масса» является центральной метафорой классической работы Ханны Арендт, написанной на основе посттоталитарного опыта. Она, в частности, отметила такую особенность тоталитаризма.

«Тоталитаризм стремится не к деспотическому господству над людьми, а к установлению такой системы, в которой люди совершенно не нужны.33
  Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М. ЦентрКом, 1996. С.590


[Закрыть]
»

А вот каким виделось будущее Николаю Эрдману44
  Эрдман Н. Самоубийца //http://lib.ru/PXESY/ERDMAN/samoubijca.txt


[Закрыть]
, наблюдавшему становление нового строя:

Егорушка. Между прочим, при социализме и человека

не будет.

Виктор Викторович. Как не будет? А что же будет?

Егорушка. Массы, массы и массы. Огромная масса масс.

В случае с тоталитаризмом язык описания оказался полностью адекватен предмету описания, требующему порой не рационального объяснения, а интуитивного понимания слабо верифицируемых причинно-следственных связей.

Применение термина «тоталитаризм» ограничено иудео-христианской цивилизацией и теми нациями, которые совершили попытку выхода за пределы ее ценностной системы. Речь идет о нескольких европейских странах, которые за последние сто лет, начиная с 1917 года, устанавливали атавистические режимы, возвращавшие их не в средневековье, а в первобытность. При этом использовались различные идеологические построения, не мешавшие эстетическим, а порой и временным политическим сближениям.

Для классиков тоталитаризмоведения предмет их исследования был внешним. Ханна Арендт опубликовала свой классический труд «Истоки тоталитаризма» в 1951 году, когда нацистский режим уже рухнул, а о советском у нее были весьма туманные представления. Ино дело – те, кто жил и работал в России и нацистской Германии. Варлам Шаламов говорил:

«В каком-то смысле писатель должен быть иностранцем в том мире, о котором пишет он… Нельзя рассказать хорошо о том, что знаешь близко55
  http://shalamov.ru/library/25/1.html


[Закрыть]
.

И тем не менее, самому ему удалось, как и Надежде Мандельштам, особенно во «Второй книге», хотя сохранение своей инаковости, чужеродности внутри тоталитарного организма почти невозможно. Самое главное, как показывает опыт двух названных людей, – не возлагать никаких надежд на тоталитарную власть. Это отличало их и от Михаила Булгакова, справедливо названного Надеждой Яковлевной «дурнем», и от Солженицына с его обращением к вождям.

Стать «иностранцем» значит либо не допустить отождествления с тоталитаризмом, либо растождествить себя с ним. Полностью, без изъятий и исключений, с ясным пониманием несовместимости собственной личности с общественным устройством. Начинать приходится с понимания, что тоталитаризм не есть нечто вовне лежащее. Это нечто во мне живущее. В центре внимания тех, кто стремился стать «иностранцем», иным, не имея возможности перемещения в иное пространство, стратегия личности в условиях, исключающих все личностное и индивидуальное.

Растождествление далеко не всегда бывало осознанным, иногда оно навязывалось апологетам тоталитаризма, как это было с Андреем Платоновым, оставившим классические художественные исследования этого феномена. В советские времена совершались попытки дистанцирования от русской модели тоталитаризма, стоявшие за изучением модели германской. Я бы назвал два имени – Льва Копелева и Александра Галкина, хотя один из них диссидент, а другой статусный советский ученый. Но для понимания природы германского тоталитаризма они сделали многое, чего не скажешь о Михаиле Ромме с его «Обыкновенным фашизмом».

В нынешней ситуации, чтобы стать иностранцем, надо вывести себя из пространства массовой культуры, не теряя ее понимания. На мой взгляд, подобное дистанцирование начинается с осознания того, что массовая культура несовместима с трагедией и трагическим сознанием, трагическим мировосприятием. Парадокс в том, что трагизм исключает суицидальность. и только трагическое сознание побуждает к действию.

Но хозяева дискурса – не власть вовсе, а интеллектуальная и медиа-элита – не допустят невеселой простоты, которая делает трагедию трагедией. В очередной раз все тонет в фарисействе. И удаляет русских от того, что может послужить основой для обновления русской нации.

Тоталитаризму более всего враждебно систематизированное и концептуально проработанное знание о нем. И осмысленные действия на основе этого знания. Пока же все действия тех, кто считает себя оппозицией, основаны на знании о прежнем режиме, о классическом тоталитаризме, опыт и ошибки которого усвоены режимом нынешним. Он ничего не скрывает и не прячет, напротив, выставляет свою мерзость напоказ и услужливо сообщает: «Возмущаться подано». И прогрессивная общественность бросается к компьютерам, как толпа халявщиков к фуршетным столам, чтобы приумножить ненависть и агрессию, чтобы не допустить свободного и спокойного осмысления происходящего.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное