Джеймс Паттерсон.

Президент пропал



скачать книгу бесплатно

Впрочем, не важно. Даже начни я толковать здесь федеральные законы – а я не стану, – мне могут объявить импичмент за что угодно. И не обязательно за преступление.

Я лишь защищал страну – и повторил бы все свои действия снова. Беда в том, что рассказывать о них нельзя.

– Повторяю: я действовал, защищая страну, и всегда буду думать о ее безопасности.

Кэролайн в углу читает сообщение на телефоне и пишет ответ. Неотрывно смотрю на нее – вдруг что-то важное, и надо все бросить? Вдруг это сообщение от генерала Бёрка из Центрального командования вооруженными силами? Или от заместителя министра обороны? Или от Группы реагирования на прямые угрозы? Чтобы эту угрозу сдерживать, приходится очень многое учитывать. Неизбежное может произойти в любую минуту. Мы считаем – надеемся, – что в запасе есть еще хотя бы день, однако ни в чем нельзя быть уверенными. Следует быть наготове, постоянно быть начеку, на случай если…

– Звонки лидерам ИГИЛ[4]4
  «Исламское государство Ирака и Леванта» – террористическая организация, запрещенная в России.


[Закрыть]
– это защита нашей страны?

– Что? – возвращаюсь к слушанию. – О чем вы? Я никогда не созванивался с лидерами ИГИЛ. При чем тут вообще ИГИЛ?

Не успев договорить, я сознаю, что вляпался. Сейчас бы схватить последние слова и затолкать их обратно себе в рот… Я отвлекся, и меня застали врасплох.

– О, – произносит Кирнс, – значит, на вопрос о том, звонили ли вы лидерам ИГИЛ, вы можете ясно и однозначно ответить «нет»? Зато когда спикер спрашивает, созванивались ли вы с Сулиманом Чиндоруком, вы спешите воспользоваться прерогативой… По-моему, народ Америки в состоянии уловить разницу.

Шумно выдыхаю воздух и смотрю на Кэролайн Брок. По ее лицу ничего не поймешь, хотя в сощуренных глазах почти отчетливо читается: предупреждала ведь!

– Конгрессмен Кирнс, мы обсуждаем вопрос национальной безопасности. Не пытайтесь подловить меня. Дело серьезное. Как будете готовы задавать толковые вопросы, я с радостью на них отвечу.

– В том бою на территории Алжира погиб американец, господин президент. Гражданин Америки, оперативник ЦРУ по имени Нейтан Кромарти погиб, защищая Сулимана Чиндорука от антироссийски настроенных ополченцев. По-моему, это покажется американскому народу толковым вопросом.

– Нейтан Кромарти – герой, – говорю я. – Мы скорбим о его гибели. Я лично скорблю.

– Вы слышали, что заявила его мать?

Слышал. Все слышали. После инцидента в Алжире данные о потерях засекретили. Иначе было никак. Однако чуть позже ополченцы выложили в сеть запись с мертвым американцем, и Клара Кромарти тут же признала в нем своего сына Нейтана. Она сразу открыла, что он – оперативник ЦРУ.

Началось такое!.. Пресса кинулась к безутешной матери, и через несколько часов та уже требовала объяснить, с какой стати ее сыну пришлось отдать жизнь, защищая того, на чьей совести гибели сотен невинных людей, в том числе американцев. Одолеваемая горем и болью, она, можно сказать, сделала всю работу за комитет, разве что не написав для них сценарий слушания.

– Вы не считаете нужным ответить на вопросы семьи Кромарти, господин президент?

– Нейтан Кромарти – герой. Он был патриотом. А еще он понимал, что боо?льшую часть наших дел, направленных на защиту страны, нельзя обсуждать публично. Я побеседовал с миссис Кромарти и искренне соболезную ее потере. Больше ничего не скажу. Не могу и не стану.

– Оглядываясь назад, господин президент, – говорит Кирнс, – вам не кажется, что политика переговоров с террористами сработала не так гладко, как хотелось бы?

– Я не веду переговоров с террористами.

– Вы им звоните. Обсуждаете нечто. Опекаете…

– Я не…

Потолочные огни мигают. Две вспышки с коротким промежутком. Кто-то стонет, а Кэролайн Брок оживляется и делает в уме пометку.

Конгрессмен, воспользовавшись паузой, вворачивает еще замечание:

– Вы дали ясно понять, господин президент, что демонстрации силы вы предпочитаете диалог. Что скорее станете говорить с террористами.

– Нет, – тяну я, чувствуя, как стучит в висках. Подобные упрощения и оголяют язвы нашей политики. – Я неоднократно повторял, что, если есть возможность уладить дело миром, я предпочту ее. Контакт – не капитуляция. Впрочем, мы что, собрались обсуждать внешнюю политику, конгрессмен? Уместно ли делать лирическое отступление в охоте на ведьм?

Кэролайн Брок вздрагивает. Ну наконец-то; нечасто с ее лица сходит каменное выражение.

– Вы называете это «контактом», я говорю «опека».

– Я не опекаю врагов. И вовсе не отказываюсь применять в борьбе с ними силу. Силовой вариант – тоже вариант, но я не воспользуюсь им до тех пор, пока не сочту таковой необходимым. Наверное, это тяжело осознать баловню судьбы, проведшему детство в роскоши загородных клубов и трастовых фондов, а в колледже сосавшему кальян на пиве и унижавшему новичков на церемониях посвящения в какое-нибудь тайное братство, где все обращаются друг к другу по инициалам. Вот я сталкивался с врагом лоб в лоб на поле боя и не пошлю, не раздумывая, в атаку наших сынов и дочерей, потому что сам был одним из этих сыновей и знаю, чем они рискуют.

Дженни подается вперед. Не хочет, чтобы я останавливался. Она всегда за то, чтобы я подробнее рассказывал о службе. «Расскажите о командировке, – просит она. – Расскажите, как попали в плен. Как вас ранили, пытали». В ходе кампании мы из-за этого постоянно спорили. Казалось бы, такая выгодная деталь биографии… Будь на то воля советников, я бы ничего больше, наверное, не обсуждал. Но я на уговоры не поддался. О некоторых вещах просто молчат.

– Вы закончили, господин пре…

– Нет, не закончил. Я уже все объяснил руководству палаты представителей. Я говорил, что мне нельзя свидетельствовать на слушании. Вы могли бы ответить: «Хорошо, господин президент, мы тоже патриоты и уважаем ваш труд, пусть даже вы не можете раскрыть деталей». Так нет же, вы не устояли перед искушением притащить меня сюда и заработать пару очков. Позвольте же заявить открыто то, что я говорил вам лично. Я не стану отвечать на каверзные вопросы касательно моих телефонных разговоров или предпринятых мною действий, потому что они связаны с угрозой нашей национальной безопасности. Если ради безопасности страны мне придется оставить пост – оставлю. Только не заблуждайтесь: все, что делал, я делал, руководствуясь прежде всего интересами Соединенных Штатов. Так было и так будет.

Оскорбления, брошенные в лицо Кирнсу, нисколько его не задели. Он лишь рад, что сумел здорово меня разозлить. И пока я пытаюсь успокоиться, просматривает заметки, схемы основных и дополнительных вопросов.

– Какое решение на этой неделе далось вам тяжелее всего, мистер Кирнс? Какой галстук повязать на это слушание? На какую сторону сделать этот дурацкий зачес?.. Я вот почти все свое недавнее время потратил на спасение страны. И порой нелегкие решения приходится принимать, не зная многих деталей. Порой все варианты откровенно хреновые, и надо искать наименее хреновые. Само собой, я терзаюсь сомнениями. И живу с тем, что мне не избежать критики, даже если исходит она от близорукого политика-приспособленца, который придирается к одному-единственному ходу, не видя при этом, как расположены на доске все фигуры, а потом выворачивает этот ход наизнанку, совершенно не догадываясь, в какое опасное положение ставит страну. Мистер Кирнс, я и хотел бы обсудить с вами все свои действия, но из соображений национальной безопасности не могу себе этого позволить. И я в курсе, что вы это прекрасно знаете, а еще – как трудно не спустить курок, когда можно выстрелить легко и наверняка.

Дэнни Эйкерс в углу вскидывает руки, показывая, что время вышло.

– Да, и знаете что? Ты прав, Дэнни, время истекло. Я закончил. Все, хватит. Закругляемся.

Взмахом руки сбрасываю микрофон со стола. Поднимаясь на ноги, опрокидываю стул.

– Я все понял, Кэрри. Нельзя мне свидетельствовать. Меня на куски порвут. Я все понял.

Кэролайн Брок поднимается и оправляет костюм.

– Ладно, всем спасибо. Просьба освободить помещение.

«Помещение» – это комната Рузвельта, напротив Овального кабинета. Самое подходящее место для встреч – или, в нашем случае, репетиции слушания комитета палаты представителей, – потому что здесь висят портреты Тедди Рузвельта: на одном он – берейтор, на другом – лауреат Нобелевской премии мира, остановивший конфликт между Россией и Японией. Окон нет, и двери легко охранять.

Все встают. Мой пресс-секретарь стягивает галстук-бабочку – милую небольшую деталь, призванную дополнить образ конгрессмена Кирнса. Виновато смотрит на меня, и я отмахиваюсь. Он лишь исполнял свою роль, отыгрывая худший сценарий, на случай если на следующей неделе я все же соглашусь давать показания.

Роль Лестера Роудса сегодня играл один из юристов Белого дома. В седом парике он больше напоминает не спикера, а Андерсона Купера[5]5
  Андерсон Хейз Купер (р. 1967) – американский писатель, журналист и телеведущий.


[Закрыть]
. Сейчас он тоже бросает на меня пришибленный взгляд, но я и его успокаиваю все тем же жестом руки.

Комната пустеет; адреналин выветривается, остаются слабость и уныние. Никто не предупреждал, что работа президента похожа на «американские горки»: головокружительные взлеты и падения, как в утробу змеи.

Наконец все уходят, и я гляжу на портрет «конного» Рузвельта над камином. Кэролайн, Дэнни и Дженни осторожно подходят к раненому зверю в клетке.

– «Наименее хреновый» мне лично понравилось больше всего, – невыразительно произносит Дэнни.

Рейчел всегда упрекала меня за ругань. Мол, крепкие выражения – показатель отсутствия творчества. Не уверен. Когда становится особенно жарко, я на ругательства очень даже изобретателен.

Так или иначе, Кэролайн и прочие ближайшие помощники знают: подставное слушание для меня – как терапия. Они надеются, что если не удастся отговорить меня от выступления, то репетиции хотя бы помогут выработать иммунитет к негодованию, и когда придет время, я смогу выступить достойно, без соленых словечек.

Дженни Брикман со свойственной ей утонченностью говорит:

– Надо быть полным болваном, чтобы на следующей неделе пойти давать показания.

Киваю Дженни и Дэнни.

– Мне нужна Кэрри, – говорю я. У нее одной из присутствующих допуск к тому, о чем мы сейчас будем говорить.

– Есть новости? – спрашиваю у Кэролайн, оставшись с ней наедине.

– Никаких.

– Завтра всё в силе?

– Насколько я знаю, господин президент. – Она мотает головой в сторону двери, через которую вышли Дженни и Дэнни. – Сами знаете, они правы. Вы проиграете на слушании в понедельник.

– Давай больше не будем о слушании, Кэрри. Я согласился на репетицию. Дал вам час. Всё, хватит. Есть дело поважнее, так ведь?

– Да, сэр.

– Надо поговорить с командой реагирования, потом – с Бёрком, а после – с заместителем министра. Именно в таком порядке.

– Ясно, сэр.

– Жду на месте.

Кэролайн уходит, и я остаюсь в комнате один. Смотрю на портрет первого президента Рузвельта и думаю. Но не о назначенном на понедельник слушании.

Я думаю, доживет ли вообще страна до понедельника.

Глава 3

Выходя из вашингтонского национального аэропорта имени Рональда Рейгана, она ненадолго задерживается – делает вид, будто сверяется с указателями, а на самом деле просто наслаждается открытым пространством после полета. Делает глубокий вдох, посасывая имбирный леденец; в наушниках тихо звучит причудливая первая часть концерта № 1 для скрипки.

Есть такой популярный совет: притворись счастливым. Когда за тобой наблюдают, принять беспечный вид – беспроигрышный вариант. Счастливые вызывают подозрения в последнюю очередь. Улыбающиеся, довольные люди – если не шутят и не смеются – не представляют угрозы.

Ей больше нравится выглядеть сексуальной. Эту маску проще снять, и она всегда работает: косая улыбка и важная походка по пути через терминал, с чемоданом «Боттега Венета» на колесиках. Обычная роль для нее, как пальто – надеваешь, когда надо, и снимаешь, когда нужда в нем отпала; сразу видно, как действует: мужчины ловят ее взгляд, заглядываются на ложбинку бюста, которую она намеренно оголила, так чтобы две подружки слегка колыхались. Рост метр семьдесят пять, высокие кожаные сапоги оттенка шоколада и пламенно-рыжие волосы. Женщины провожают ее завистливым взглядом и тут же ревниво смотрят на мужей.

Такую – высокую, пышногрудую, рыжую, что прячется у всех на виду, – ее, несомненно, запомнят.

Миновав терминал, она выходит к такси. Похоже, опасность миновала; ей просто не дали бы зайти так далеко. Однако радоваться рано. Ослаблять бдительность нельзя вообще. «Потеряешь сосредоточенность – ошибешься», – сказал мужчина, что лет двадцать пять назад впервые вложил ей в руки винтовку. Теперь ее девиз: хладнокровие и логика. Держать все в себе и думать.

Боль она выдает лишь прищуром глаз, скрытых за солнцезащитными очками «Феррагамо». На губах – все та же уверенная усмешка.

На улице блаженный свежий воздух. Если б только не тошнотворные выхлопы… Сотрудники аэропорта в форме орут на таксистов и направляют пассажиров к машинам. Родители сгоняют в кучи ноющих детей и катят тележки с багажом.

Она проходит в средний ряд, взглядом ища такси с номером, который запомнила наизусть, и наклейкой в виде кукушки-подорожника на дверце. Машина еще не подъехала. Тогда она ненадолго закрывает глаза и засекает время, ориентируясь на струнные в наушниках: анданте, ее любимая часть; поначалу унылое и тоскливое, звучание становится успокаивающим, почти что медитативным.

Стоит открыть глаза, и нужная машина – с тем самым номером и наклейкой в виде кукушки-подорожника – останавливается в ряду такси. Она подкатывает багаж и садится в салон. От одуряющего запаха фастфуда завтрак поднимается к горлу.

Близится финал концерта: лихорадочное звучание, быстрее, чем аллегро. Пора выключить музыку и вынуть наушники. Без ободряющего аккомпанемента скрипок и виолончелей она ощущает себя обнаженной.

– Как сегодня на дорогах? – спрашивает она по-английски со среднезападным акцентом.

Водитель бросает взгляд на отражение в зеркале заднего вида. Его наверняка предупредили, что ей не нравится, когда люди на нее смотрят слишком пристально.

«На Бах нельзя пялиться».

– Ничего так, – отчетливо произносит таксист.

Это кодовая фраза, которую Бах и хотела услышать; значит, все чисто. Она, в общем-то, не ждала осложнений на столь раннем этапе.

Можно ненадолго расслабиться. Бах закидывает ногу на колено другой и расстегивает молнию на сапоге. Затем на втором. Тихо стонет, избавившись наконец от обуви и стелек четырехдюймовой высоты. С силой проводит большим пальцем по подъему обеих стоп. Слабое подобие массажа; на заднем сиденье такси большего себе не позволишь.

Если повезет, до конца поездки не придется возвращать себе рост метр семьдесят. Метра шестидесяти пяти хватит за глаза. Расстегнув сумку, она складывает в нее сапоги «Гуччи» и достает пару слипонов «Найк».

Машина вливается в плотный поток на дороге, и Бах пригибается, а когда снова выпрямляется, то рыжий парик лежит у нее на коленях. Вместо него на голове – чернильно-черные волосы, безжалостно стянутые в пучок на затылке.

– Теперь чувствуете себя… нормально? – спрашивает водитель.

Бах не отвечает. Молча смотрит на водителя ледяным взглядом, и тот отводит глаза. Должен бы знать: Бах трепаться не любит.

Она уже давно не чувствовала себя, по выражению американцев, нормально. Ей в лучшем случае удается ненадолго расслабиться. Но чем дольше она работает в таком стиле, чем чаще преображается, сменяя маски, порой таясь в тени, а порой скрываясь у всех на виду, тем сильнее забывает себя настоящую, забывает, что у нее вообще есть своя личность.

Скоро это изменится – в этом Бах себе поклялась.

Сняв парик и переобувшись, застегнув и положив рядом на сиденье сумку, она поддевает пальцами края коврика. Снимает его с липучек.

Под ковриком – накрытая куском паласа панель на защелках. Бах отстегивает ее и приподнимает.

Выпрямляется и глядит на спидометр – хочет убедиться, что водитель не лихачит по глупости и что поблизости нет патрульных машин.

Потом достает из тайника в полу кейс. Кладет большой палец на сканер, и тот, почти сразу же распознав отпечаток, открывает замок.

Вряд ли наниматели копались в ее снаряжении, но лучше перестраховаться.

Бах приподнимает крышку и бегло осматривает содержимое кейса. Шепчет:

– Здравствуй, Анна.

Анна Магдалена[6]6
  Анна Магдалена Бах (1701–1760) – вторая жена И.С. Баха.


[Закрыть]
– полуавтоматическая винтовка, воплощенная красота. Матово-черный корпус, пять выстрелов в секунду с небольшим; разбирается и собирается менее чем за три минуты при помощи одной лишь отвертки. Купить, конечно, можно и модель поновее, но Анна Магдалена ни разу не подводила, ей любая дистанция нипочем. Точность выстрелов подтвердить – теоретически – могли бы десятки людей, включая колумбийского прокурора из Боготы, который еще несколько месяцев назад носил голову на плечах, и лидера повстанческой армии из Дарфура, мозги которого полтора года назад расплескались по тарелке с бараньим рагу.

Бах убивала на всех континентах. Убивала генералов, активистов, политиков и бизнесменов. О ней известно лишь то, что она женщина и обожает музыку Баха. А еще она известна по безупречной результативности.

– Поставленная задача станет для тебя величайшим вызовом, Бах, – предупредил наниматель.

– Нет, – поправила она его тогда. – Величайшим достижением.

Пятница, 11 мая

Глава 4

Просыпаюсь я внезапно. Таращась в темноту, ощупью нахожу телефон. Время – пятый час. Пишу Кэролайн:

Есть что-нибудь?

Она не спит и отвечает сразу же:

Ничего, сэр.

Сам ведь прекрасно понимаю: если б что-то случилось, Кэролайн позвонила бы немедленно, – но она уже привыкла к перепискам ни свет ни заря с тех пор, как узнала, с чем мы столкнулись.

Выдохнув, потягиваюсь, чтобы отпустило нервное напряжение. Заснуть больше не удастся. Сегодня – тот самый день.

Встаю на беговую дорожку в спальне. Даже с тех пор как я перестал играть в бейсбол, люблю хорошенько пропотеть на тренажере, особенно с такой работой, как нынешняя. Это как массаж перед напряженным рабочим днем. Когда у Рейчел случился рецидив рака, мне пришлось поставить дорожку в спальне, чтобы и во время тренировок присматривать за супругой.

Сегодня выбираю режим прогулочного шага, не бег и не быструю ходьбу – в моем-то состоянии, когда обострилась хроническая болезнь (вот уж не вовремя так не вовремя).

Почистив зубы, осматриваю щетку: ничего, только разводы гелевой пасты. Изобразив широкую улыбку, проверяю десны. Раздевшись, поворачиваюсь спиной к зеркалу и смотрю на себя: синяки по большей части на икрах, но постепенно перебираются и на бедра. Дело плохо.

После душа – время прочитать суточную сводку и послушать в новостях о прочих недавних событиях, которые в нее не вошли. Далее – завтрак в обеденной комнате. Завтракали мы с Рейчел всегда вместе. Она любила напомнить: «На весь мир у тебя целых шестнадцать часов, но за завтраком ты со мной».

За ужином – обычно тоже. Общались мы за едой, хотя и не всегда в столовой: пока Рейчел не умерла, мы ели за небольшим столиком на соседней кухне, где было гораздо уютнее. Порой, когда хотелось ощутить себя обычными людьми, мы ради разнообразия готовили сами. Многие лучшие моменты совместной жизни мы провели здесь, подкидывая на сковородке блинчики или раскатывая тесто для пиццы. Вдвоем, как дома, в Северной Каролине.

Проткнув сваренное вкрутую яйцо вилкой, устремляю отсутствующий взгляд в окно – на том конце Лафайет-сквер стоит Блэр-хаус; фоном работает телевизор, и звук из динамиков напоминает белый шум. Телевизор после смерти Рейчел я, кстати, поменял.

Сам не знаю, зачем включил новости. В них только и разговоров что об импичменте; любую историю так и норовят подать под этим соусом.

На канале Эм-эс-эн-би-си корреспондент-международник сообщил, что израильское правительство переправляет некоего лидера палестинских террористов в другую тюрьму; «Возможно, это часть “сделки”, которую президент заключил с Сулиманом Чиндоруком? Сделки, затрагивающей Израиль и включающей обмен пленными?»

На Си-би-эс говорят, что я планирую отдать освободившееся место министра сельского хозяйства сенатору-оппозиционеру от одного из южных штатов: «Надеется ли президент привлечь сторонников, раздавая места в кабмине?»

Переключись я на канал «Фуд нетуорк», и там, наверное, рассказали бы, как я месяц назад давал им интервью в Белом доме и признался, что мой любимый овощ – кукуруза (тем самым надеясь тайно втереться в доверие к сенаторам от Айовы и Небраски, у кого в заду свербит от желания сбросить меня с поста).

Канал «Фокс ньюс»; внизу экрана заголовок: «Разлад в Белом доме». Моя администрация якобы раскололась на два лагеря: один, возглавляемый главой администрации Кэролайн Брок, настаивает на том, что я должен выступить на слушании, другой – под руководством вице-президента Кэтрин Брандт – резко против. Репортер на фоне Белого дома тараторит:

– Реализуются экстренные планы, призванные убедить нас, что предстоящее заседание – фарс и межпартийный конфликт, исход которого предопределен. Не пытается ли президент таким образом увильнуть от дачи показаний?

В программе на «Тудэй» показывают цветную диаграмму: пятьдесят пять сенаторов из оппозиции и мои однопартийцы. Последним скоро переизбираться, и на них надавят – чтобы сменили знамя и проголосовали за импичмент.

На Си-эн-эн рассказывают, что с самого утра мы с моей администрацией собираем голоса сенаторов в свою пользу.

«Доброе утро, Америка», ссылаясь на источник в Белом доме, сообщает, будто бы я уже решил не баллотироваться в президенты повторно и попытаюсь заключить сделку со спикером палаты представителей: мне не объявляют импичмент, а я ухожу после первого срока.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7