Дж. Делейни.

Предшественница



скачать книгу бесплатно

– Кто обычно проходит?

Она пожимает плечами: – Мы сами так и не выявили закономерности. Хотя мы заметили, что студенты-архитекторы не проходят никогда. Также не сыграет вам на руку и опыт проживания в подобных домах. Скорее, наоборот. А так… мы знаем не больше вашего.

Я оглядываюсь по сторонам. Если бы я построила этот дом, думаю я, то кому разрешила бы в нем жить? Как распознала бы по анкете подходящего жильца?

– Честность, – медленно говорю я.

– Что-что? – озадаченно смотрит на меня Камилла.

– В этом доме главное – не то, что он красивый. А то, сколько труда в него вложено. Компромиссов тут никаких, в чем-то даже жестоко. Но человек вложил всего себя, всю свою страсть до последней капли, в создание того, что будет на сто процентов таким, как он хочет. Тут есть… это прозвучит претенциозно, но тут есть принципиальность. Мне кажется, хозяин ищет людей, готовых жить в нем так же честно.

Камилла пожимает плечами. – Может, вы и правы. – Судя по тону, она сомневается. – Так вы согласны попробовать?

Я по натуре человек осторожный. Я редко принимаю решения, тщательно их не обдумав; рассматриваю варианты, взвешиваю последствия, вычисляю за и против. И потому сама себе удивляюсь, когда внезапно отвечаю: – Да. Безусловно.

– Хорошо, – говорит Камилла. В ее голосе нет удивления; с другой стороны, кто бы не захотел жить в таком доме? – Тогда возвращаемся в офис, и я даю вам анкету.

Тогда: Эмма

1. Составьте, пожалуйста, полный список вещей, которые вы считаете жизненно важными.


Я беру ручку, потом кладу ее на место. Если я возьмусь составлять список всего, что хотела бы взять с собой, то на это уйдет вся ночь. Впрочем, стоит задуматься, и определение жизненно важный как бы наплывает на меня со страницы. Что для меня по-настоящему жизненно важно? Одежда? После ограбления я практически обхожусь двумя парами джинсов и старым мешковатым джемпером. Конечно, мне бы хотелось взять с собой какие-то платья и юбки, пару симпатичных курток, мои туфли и ботинки, но скучать по ним я не стану. Фотографии? Есть копии в Сети. Мои немногочисленные на что-то похожие украшения забрали грабители. Мебель? На Фолгейт-стрит все будет казаться убогим и неуместным.

Сдается мне, вопрос сформулирован с подвохом. Если бы меня попросили составить список того, без чего я смогу обойтись, я бы не справилась. Но когда мне внушают, что ничего из этого на самом деле не важно, я начинаю задаваться вопросом: а нельзя ли отбросить все мои вещи, мои предметы, как старую кожу?

Может, в этом – подлинный смысл Правил, как мы их уже окрестили? Может, архитектор – не просто псих, желающий все контролировать и боящийся, что мы изгадим его прекрасный дом. Может быть, это такой эксперимент. Жизненный эксперимент.

В таком случае мы с Саймоном – подопытные кролики. Меня это не сильно тревожит. Я даже хочу измениться – хочу, чтобы мы изменились, – но без посторонней помощи мне этого не сделать.

Особенно это касается нас.

Мы с Саймоном вместе с самой свадьбы Сола и Аманды, которая была год с небольшим назад.

Они оба – мои друзья по работе, но я чуть моложе, а кроме них, я мало кого знаю. Но Саймон был у Сола шафером, свадьба была красивая и романтичная, и у нас все сразу и началось. Разговоры за выпивкой плавно перешли в медленный танец и обмен телефонными номерами. Потом выяснилось, что мы остановились в одной гостинице, ну и все как полагается. На другой день я думала: что я натворила? Ясное дело, это – очередная спонтанная любовь на одну ночь, я больше никогда его не увижу и буду чувствовать себя употребленной дешевкой. Однако на деле оказалось иначе. Сай, едва вернувшись домой, позвонил; на следующий день – тоже, а к концу недели мы уже стали парой – к немалому удивлению друзей. Особенно его друзей. Коллеги Саймона – сплошь гуляки и любители выпить; в их среде завести постоянную девушку значит получить пятно на репутации. В журналах вроде того, для которого пишет Саймон, все девушки – «милашки», «красотки» и «цыпы». Страницы таких изданий полнятся снимками женщин в нижнем белье, пусть даже статьи в основном о гаджетах и технических новинках. Скажем, если текст о мобильнике, то к нему идет фото: девушка с сотовым, в лифчике и трусиках. Если о ноутбуке, то девушка опять же будет в нижнем белье, но уже в очках и за клавиатурой. Если статья о нижнем белье, то вряд ли на модели это белье вообще будет надето – скорее всего, она будет держать его в руках, словно только что сняла. Когда редакция закатывает вечеринку, все их модели приходят – одетые более или менее так же, как на фотографиях, и журнал потом трещит по швам от снимков с вечеринки. Все это мне совсем не по душе, да и Саймон сразу сказал, что ему тоже; одна из причин, по которой я ему понравилась, как он говорил, – в том, что я не похожа на этих девушек, что я «настоящая».

В знакомстве на свадьбе есть нечто такое, что разгоняет первую стадию романа. Всего несколько недель спустя Саймон предложил съехаться. Этому тоже удивлялись. Обычно съехаться предлагает девушка, которой хочется или замуж, или развивать отношения. Но у нас все всегда наоборот. Возможно, потому, что Саймон немного старше меня. Он всегда говорил, что сразу увидел во мне свою единственную. И это мне тоже нравилось – что он знает, чего хочет, и хочет меня. Но мне никогда не приходило в голову спросить себя, хочу ли я этого, значит ли он для меня то же, что я явно значу для него. Недавно, после ограбления и решения съехать со старой квартиры, чтобы совместно найти новую, я начала понимать, что пришло время определиться. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на неудачные отношения.

Если, конечно, они у нас такие.

Я еще немного об этом думаю, бессознательно грызя кончик ручки; тот ломается, и мой рот наполняется острыми кусочками пластика. Это у меня дурная привычка, я и ногти грызу. Возможно, в Доме один по Фолгейт-стрит я и от нее избавлюсь. Возможно, дом изменит меня в лучшую сторону. Возможно, он внесет порядок и покой в бессистемный хаос моей жизни. Я стану человеком, который ставит цели, составляет списки, доводит дела до конца.

Я возвращаюсь к анкете. Я твердо решила ответить на вопрос как можно короче, чтобы показать, что все понимаю, что мы с архитектором на одной волне.

И вдруг я понимаю, каким должен быть верный ответ.

Я оставляю поле для ответа совершенно пустым. Пустым, полым, совершенным, как интерьер дома на Фолгейт-стрит.


Потом я отдаю анкету Саймону и рассказываю, что сделала. Он такой: а как же мои вещи, Эм? Как же Коллекция?

«Коллекция» – это пестрый набор сувениров, связанных с НАСА, которые он кропотливо собирал долгие годы, хранящиеся большей частью в коробках под кроватью. Я предлагаю арендовать ячейку на складе, разрываясь между весельем – ведь мы всерьез спорим о том, может ли куча подписанного Баззом Олдрином и Джеком Шмиттом хлама с eBay помешать нам жить в самом невероятном доме, что мы видели в жизни, – и гневом: как для Саймона его астронавты могут быть важнее того, что случилось со мной? Ты же сам всегда говорил, что хочешь найти для нее приличный дом, говорю я.

Но я же не ячейку на складе имел в виду, малыш, говорит он.

Ну и я такая: Сай, это просто предметы. Предметы ведь – не главное в жизни, так?

Я чувствую, что назревает очередной спор, и закипаю от знакомого гнева. Хочется закричать: ты опять заставил меня поверить, что собираешься что-то сделать, а как пришла пора, опять пытаешься увильнуть.

Но я, конечно, молчу. Этот гнев – не я.

Кэрол, психотерапевт, к которой я стала ходить после ограбления, говорит, что испытывать гнев – хорошо. Значит, меня не победили, или что-то в этом роде. К несчастью, мой гнев всегда направлен на Саймона. Это, наверное, тоже нормально. Самым близким достается сильнее всего.

Ладно, ладно, быстро говорит Саймон. Коллекцию на склад. Но какие-то другие вещи…

Странное дело, я уже готова оберегать милое, полое, пустое пространство своего ответа. Давай все выбросим, нетерпеливо говорю я. Начнем заново. Типа мы летим в отпуск, а авиакомпания берет за багаж?

Ну хорошо, говорит он. Но я знаю, что он говорит это, только чтобы я унялась. Он идет к раковине и принимается демонстративно отмывать все грязные чашки и тарелки, которые я туда свалила. Я знаю, он думает, что у меня ничего не выйдет, что я недостаточно дисциплинирована для упорядоченного образа жизни. Он постоянно говорит, что я притягиваю хаос, ни в чем не знаю меры. Но именно поэтому я и хочу это сделать. Я хочу придумать себя заново. И то, что я делаю это с человеком, который считает, что знает меня и что я на это не способна, меня бесит.

Я там, наверное, и писать смогу, добавляю я. В таком-то покое. Ты ведь уже который год меня ободряешь, чтобы я книгу написала.

Он хмыкает, неубежденный.

Или блог заведу, говорю я.

Я обдумываю эту идею, верчу ее в голове. Блог – это, вообще-то, довольно круто. Его можно было бы назвать МинималистскаЯ. Мое минималистское путешествие. Или даже как-нибудь попроще. Мини мисс.

Я уже начинаю загораться этим. Я думаю о том, сколько подписчиков может набраться у блога о минимализме. Может быть, я даже привлеку рекламодателей, уйду с работы, превращу блог в популярный журнал о стиле жизни. Эмма Мэтьюз, Принцесса Уменьшения.

Значит, остальные блоги, которые я для тебя завел, ты закроешь? спрашивает он, и я злюсь – он имеет в виду, что я настроена несерьезно. Да, у Подружки из Лондона всего восемьдесят четыре подписчика, а у Чиксы от чик-лита – вообще восемнадцать, но у меня и времени не было их как следует вести.

Я возвращаюсь к анкете. Ответили на один вопрос и уже ссоримся. Осталось еще тридцать четыре вопроса.

Сейчас: Джейн

Я просматриваю анкету. Некоторые вопросы решительно странные. Я понимаю, зачем спрашивать, какие вещи человек хотел бы взять с собой или что в обстановке дома он бы поменял, но как быть с такими:


23. Вы бы пожертвовали жизнью, чтобы спасти десять незнакомых людей?

24. А десять тысяч незнакомых людей?

25. Толстые люди вызывают у вас: а) грусть или б) раздражение?


Я понимаю, что была права, когда употребила слово «принципиальность». Эти вопросы – некая форма психометрического теста. Правда, риелторы нечасто употребляют слова вроде «принципиальность». Ясно, почему Камилла так удивилась.

Прежде чем заполнять анкету, я гуглю «Монкфорд партнершип». Первая же ссылка ведет на их сайт. Перехожу по ней, и возникает изображение голой стены. Это очень красивая стена, сделанная из бледного, гладкого камня, но информативнее она от этого не становится.

Кликаю еще раз, и возникают два слова:


Работы

Контакты


Нажимаю на «Работы», и на экране проявляется список:


Небоскреб (Токио)

«Монкфорд билдинг» (Лондон)

Комплекс «Уондерер» (Сиэтл)

Пляжный домик (Майорка)

Часовня (Брюгге)

Черный дом (Инвернесс)

Дом один по Фолгейт-стрит (Лондон)


Кликая на названия, вызываю еще картинки – никаких описаний, только изображения зданий. Все они предельно минималистичны. Все построены с тем же вниманием к деталям, из тех же высококачественных материалов, что и Дом один по Фолгейт-стрит. На фотографиях нет ни одного человека, ничего, что хоть намекало бы на человеческое присутствие. Часовня и пляжный домик почти взаимозаменяемы: тяжелые кубы из бледного камня и листового стекла. Только вид из окон разный.

Иду на «Википедию».


Эдвард Монкфорд (р. 1980) – британский техно-архитектор, работающий в эстетике минимализма. В 2005 году вместе со специалистом по информационным технологиям Дэвидом Тилем и двумя другими партнерами основал «Монкфорд партнершип». Вместе они стали пионерами в развитии домотики, интеллектуальной бытовой среды, в которой дом или здание становится целостным организмом, лишенным посторонних и необязательных элементов.

Обычно «Монкфорд партнершип» принимает заказы по одному. Вследствие этого объем их производства остается умышленно небольшим. В настоящее время компания занята своим самым амбициозным на данный момент проектом: «Нью-Остеллом», эко-городом на 10 000 домов на севере Корнуолла.[1][2]


Я пробегаю взглядом по списку наград. «Аркитекчурал ревью» назвал Монкфорда «блудным гением», а «Смитсониан мэгэзин» – «самым влиятельным архитектором в Великобритании… немногословным первопроходцем, чьи работы столь же глубоки, сколь неброски».

Перескакиваю к «Личной жизни»:


В 2006 году, еще не получив широкой известности, Монкфорд женился на Элизабет Манкари, коллеге по «Монкфорд партнершип». В 2007 году у них родился сын Макс. Мать и ребенок погибли в результате несчастного случая при строительстве Дома один по Фолгейт-стрит (2008–2011), который должен был стать их семейным домом, а также наглядным пособием для юных талантов «Партнершип».[3] Некоторые критики[кто?] называли эту трагедию и последовавший за ней длительный творческий отпуск Эдварда Монкфорда в Японии событиями, сформировавшими строгий, крайне минималистский стиль, принесший «Партнершип» известность.

Вернувшись из отпуска, Монкфорд отказался от первоначальных планов Дома один по Фолгейт-стрит – на тот момент еще строившегося объекта[4] – и спроектировал его заново. Получившийся в итоге дом удостоился нескольких престижных наград, в том числе Стерлинговской премии Королевского института британских архитекторов.[5]


Я перечитываю эти слова. Значит, дом начался со смерти. Точнее, с двух; двойная утрата. Что, поэтому я почувствовала себя там, как дома? Что, есть какое-то родство между его строгими пространствами и моим ощущением потери?

Я машинально бросаю взгляд на чемодан у окна. Чемодан, полный детских вещичек.

Мой ребенок умер. Моя дочь умерла, а потом, три дня спустя, родилась. Даже теперь неестественная неправильность этого, ужас этого случайного извращения должного порядка вещей мучают меня едва ли не сильнее всего прочего.

Доктору Гиффорду, врачу-акушеру, хотя он был едва старше меня, выпало посмотреть мне в глаза и сказать, что ребенка придется рожать естественным образом. Риск инфекции и прочих осложнений, а также тот факт, что кесарево сечение – это серьезная операция, означали, что больница не предлагает его в случае внутриутробной смерти. Предлагает: это слово он и употребил, как будто родить ребенка, хотя бы и мертвого, посредством кесарева сечения – какой-то подарок, вроде бесплатной корзинки фруктов в гостинице. Но они спровоцируют роды медикаментозно, через капельницу, сказал врач, и сделают так, чтобы все прошло быстро и безболезненно.

Я подумала: но я не хочу, чтобы было безболезненно. Хочу, чтобы было больно, и хочу родить живого ребенка. Стала гадать, есть ли дети у доктора Гиффорда. Подумала, что да. Доктора женятся рано, обычно на коллегах; к тому же мой был уж слишком мил, чтобы оставаться в холостяках. Вечером он, наверное, вернулся домой и за пивом перед ужином рассказал жене, как прошел его день, употребляя слова вроде внутриутробная смерть, доношенный и, возможно, жутковато. Потом его дочь показала ему рисунок, который сделала в школе, а он поцеловал ее и сказал, что она умница.

По собранным, напряженным лицам врачей, делавших свое дело, я понимала, что даже для них мой случай – редкий и ужасный. Но если они находили некое утешение в своем профессионализме, то меня одолевало и отупляло одно лишь ощущение неудачи. Когда мне ставили капельницу с гормонами, чтобы запустить процесс, я слышала вой другой женщины где-то в родильном отделении. Но этой женщине предстояло уйти оттуда с ребенком, а не с направлением к специалисту по работе с потерявшими близких. Материнство. Тоже странное слово, если задуматься. Буду ли я формально считаться матерью, или есть какой-то другой термин для того, кем я становилась? Я уже слышала, как вместо постродовой говорят постнатальный.

Кто-то спросил про отца, и я покачала головой. Отца нет и не предвидится, только вот моя подруга Миа, бледная от горя и переживаний; весь наш тщательно продуманный план родов – ароматические свечи и ванна, айпод, набитый Джеком Джонсоном и Бахом, – рухнул в сумрачной медицинской суете; о нем даже не упоминалось, словно он всегда был лишь частью иллюзии, что все безопасно и хорошо, что я управляю ситуацией, что роды – это немногим тяжелее похода в СПА-салон или какого-нибудь особенно жестокого массажа, а не смертельно опасное дело, в котором такой исход вполне возможен, даже ожидаем. Каждый двухсотый, сказал доктор Гиффорд. В трети случаев не могут найти причину. То, что я была в хорошей форме и здорова – до беременности ежедневно занималась пилатесом и хотя бы раз в неделю бегала, – значения не имело, как и мой возраст. Какие-то младенцы просто умирают. Я осталась без ребенка, а маленькая Изабель Маргарет Кавендиш – без матери. Не состоялась целая жизнь. Когда начались схватки, я глотнула смешанного с газом воздуха, и моя голова наполнилась кошмарами. В нее поплыли образы чудовищ в викторианских банках с формальдегидом. Я закричала и напрягла мышцы, хотя акушерка говорила, что еще не пора.

Зато потом, когда я родила, или мертвородила, уж не знаю, как это называется, наступило странное умиротворение. Это, наверное, были гормоны: та же смесь любви, блаженства и облегчения, которую ощущает каждая новоиспеченная мать. Она была идеальная и тихая, и я держала ее на руках и ворковала над ней, как ворковала бы любая мать. От нее пахло слизью, телесными жидкостями и сладкой новой кожей. Ее теплая ладошка вяло обвивала мой палец, как ладошка любого младенца. Я почувствовала… я почувствовала радость.

Акушерка забрала у меня ребенка, чтобы сделать слепки ладошек и ножек для памятной коробочки. Я тогда впервые услышала это словосочетание, и акушерка пояснила: мне дадут обувную коробку, в которую сложат локон волос, пеленочку, несколько фотографий и пластиковые слепки ручек и ножек. Нечто вроде гробика; сувениры на память о человеке, которого никогда не было. Слепки как будто сделал ребенок в детском саду: розовые отпечатки ладошек и голубые – ступней. Только взглянув на них, я осознала, что мой ребенок в детском саду ничего не сделает, не будет рисовать на стенах, не пойдет в школу, не вырастет из форменной одежки. Я потеряла не только ребенка. Я потеряла девочку, девушку, женщину.

Ее ножки – да и все тело – к тому времени остыли. Смывая с них остатки гипса под краном, я спросила акушерку, можно ли мне ненадолго взять ее домой. Акушерка косо на меня посмотрела и сказала, что это было бы немного странно, но в больнице ребенка у меня заберут только с моего разрешения. Но разве можно было это сравнивать? Я ответила, что готова с ней расстаться.

Потом, когда я глядела сквозь слезы в серое лондонское небо, мне казалось, будто мне ампутировали какую-то часть тела. Когда я вернулась домой, бурный гнев уступил место онемению. Друзья потрясенно говорили, что сочувствуют моей утрате. Я, конечно же, понимала, что они имеют в виду, но слово «утрата» было убийственно точным. Другие женщины победили – выиграли пари у природы, у деторождения, у генетики. Я проиграла. Я, которая во всем добивалась успеха, больших результатов, – утратила удачу. Потеря ребенка, как выяснилось, немногим отличается от чувства поражения.

Внешне жизнь как будто вернулась в прежнее русло. Стала такой, какой была до краткой, корректной связи с коллегой в женевском офисе, романа, происходившего в гостиничных номерах и простеньких, недорогих ресторанах; до утреннего токсикоза и осознания – поначалу смешанного с ужасом, – что мы пренебрегли осторожностью. До напряженных телефонных разговоров, электронных писем и вежливых намеков от него – насчет решений, приготовлений и несвоевременности, а после – рождения иного чувства, чувства, что время как раз таки подходящее, и что – пусть даже роман не перерастет в долгосрочные отношения, – у меня, незамужней тридцатичетырехлетней женщины, появился шанс. Зарплаты хватило бы на двоих, с избытком, к тому же наша фирма, специализировавшаяся на финансовом пиаре, славилась щедрыми пособиями по беременности и родам. Я почти на год могла уйти в декрет, а после вернуться на гибкий график.

Когда я сообщила о рождении мертвого ребенка, начальство проявило сочувствие и предложило бессрочный больничный. Они все равно уже успели позаботиться о страховке в связи с беременностью. Я заперлась в квартире, где все было готово к появлению ребенка: кроватка, первоклассная коляска, раскрашенный вручную фриз с клоунами в детской. Весь первый месяц я сцеживала молоко и выливала его в раковину.

Чиновники пытались проявить доброту, но не сумели. Оказалось, что нет такого закона, который предусматривал бы какие-то особые условия в случае мертворождения: женщине в моем положении надлежало зарегистрировать смерть и рождение одновременно; я до сих пор злюсь, стоит подумать об этой бюрократической жестокости. По закону же требовалось устроить похороны, да я и сама этого хотела. Произнести речь над могилой того, кто не жил, было трудно, но мы попытались.

Мне предложили помощь специалиста, и я приняла ее, однако в глубине души понимала, что толку не будет. Передо мной выросла гора скорби, и разговоры не могли помочь мне взойти на нее. Нужно было работать. Когда выяснилось, что у меня еще год не получится вернуться на прежнюю должность – от декретницы ведь так просто не избавишься, у нее прав не меньше, чем у любого другого сотрудника, – я уволилась и пошла на полставки в благотворительную организацию, ратовавшую за развитие исследований в области мертворождения. Прежняя квартира стала мне не по карману, но я в любом случае собиралась переезжать. Даже если бы я избавилась от кроватки и ярких обоев, мой дом все равно остался бы местом, где не было Изабель.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6